Достигнув пятидесятилетнего рубежа, Колиньи, военный герой, государственный деятель, вождь гугенотов и доверенное лицо короля, приобрел харизму библейского вождя. Он привел свой «избранный народ» в Ла-Рошель, где правил мини-государством, которое, благодаря каперской добыче, было финансово независимым. И адмирал не нуждался ни в чем, кроме расширения своих владений. Он уверовал, что по рождению и заслугам является именно тем человеком, который должен помогать слабому, нерешительному королю править Францией. Его скромное платье, строгое выражение лица и благочестивые речи вызвали к нему любовь, но они же и раздражали многих. Уважаемый соратниками за то, что он последовательно отказывался от всего, кроме высочайших целей и принципов, Колиньи постепенно забыл, что в мире могут существовать иные пути, кроме его собственного. Он не верил в дискуссии и дебаты, но упрямо придерживался выбранного направления. Им двигала теперь уже не преданность своей религии или стране, но необузданная гордыня. Кристальная честность, краеугольный камень его репутации, постепенно перерождалась в суетное тщеславие, питавшее его непомерные личные амбиции адмирала.
Сейчас Колиньи во многом напоминал своих кровных врагов, Гизов. Два могущественных феодальных семейства равно стремились к власти и превосходству и равно обрекали на гибель сотни людей во имя Господа. Кроме того, и Франсуа де Гиз, и Гаспар де Колиньи являлись выдающимися военными деятелями. Основной разницей между Колиньи и Гизами было то, что представители Лотарингского дома не скрывали своих властолюбивых амбиций. Царственный блеск, репутация верных рыцарей католицизма просто делали их более привлекательными кандидатами на роль народных вождей. Но и Колиньи, и Гизы, вырвавшиеся из узды, представляли для Франции равную опасность.
Генрих Наваррский похоронил мать в Вандоме 1 июля, а 8 июля уже прибыл в Париж. Несмотря на смерть Жанны, свадьба не отменялась. Брак знатнейшего из гугенотов королевской крови и блистательной католической принцессы была слишком серьезным событием, затрагивающим интересы большого количества людей, так что даже о незначительной задержке и речи быть не могло. Кардинал де Бурбон и герцог де Монпансье приветствовали Генриха, когда тот прибыл в Палэзо во главе восьмисот хорошо вооруженных всадников, одетых в черное, хотя некоторые полагают, что число их было вдесятеро меньшим. Но дело не в численности эскорта: впервые в жизни король Наваррский выступал как взрослый человек (а было ему восемнадцать лет), вышедший из-под неусыпной опеки матери. В детстве и юности Генрих немало времени провел при дворе Екатерины, где королева-мать научила его любить итальянскую поэзию и привила ему много других качеств, необходимых юному принцу эпохи Ренессанса. В особенности он восхищался поэзией трубадуров, рыцарскими романами о приключениях и военных подвигах. Вернувшись к матери, не одобрявшей стиль жизни парижского двора, он был вынужден вести жизнь менее изысканную, без Данте и Тассо, зато с чтением малохудожественных, но пылающих верой, писаний Кальвина и де Беза.
Прибыв ко двору Валуа, где паутина заговоров и интриг опутывала всех обитателей, юноша, привыкший к простой патриархальной жизни, откровенным разговорам и искренним материнским поучениям, почуял, что тут ему придется нелегко. Генрих помнил достаточно о своих детских днях под крылом Екатерины, но многое изменилось, и теперь ему требовался помощник, чтобы благополучно пройти сквозь лабиринт. Здесь у него имелся дядя, кардинал де Бурбон, и была невеста, хотя на последнюю он особенно не рассчитывал.
Генрих, конечно, не был высоким белокурым Адонисом, как молодой герцог де Гиз, но отличался своеобразной привлекательностью. Ростом он был около пяти футов восьми дюймов (180 см), лоб высокий, густые темные волосы, чистая кожа и орлиный нос — отличительная черта Бурбонов. Привыкнув много времени проводить в седле, он отлично развился физически, а характер имел дружелюбный, общительный, великодушный. Мальчишка-проказник превратился в привлекательного и остроумного мужчину. Генрих обладал особым обаянием, которое рождалось из сочетания откровенности, мужественности и благородства. Его интеллект не уступал физическому развитию; юный король Наваррский не был, как считали многие, косноязычной деревенщиной с Пиренеев. Несмотря на любовь к чесноку и неприязнь к ваннам, он умел шутить и беседовать с окружающими, не теряя достоинства, соответствующего его рангу. Обаяние мужчины и монарха сочетались в нем с поразительной тонкостью в общении с людьми. Примечательно, что Карл всегда любил Наваррского, не в силах устоять перед его открытой и жизнерадостной личностью. Генрих воевал, отличался выносливостью в путешествиях, знал, что такое товарищество. Для короля он был свежим, неиспорченным человеком по контрасту с болезненно — манерным, лицемерным и порочным Анжуйским.
