Но не только «амур» заставлял короля болеть: у него, так же, как и у Карла, были слабые легкие, и он пил одну лишь воду, ибо, с такой конституцией, не мог выносить и стакана вина. Спустя несколько дней архиепископ Франжипани писал: «Единственным стоящим лекарством для этой страны может стать лишь настоящий король, который не только хочет быть королем, но и понимает, чего это стоит. Тогда все встанет на свои места. Я не вижу этих качеств в сем юноше, ибо и дух его стремится лишь к праздности и чувственным удовольствиям, и тело его слишком слабо и подвержено болезням <…> В двадцать четыре года он почти не бывает на воздухе, проводя большую часть времени в постели. Его нужно очень сильно подгонять и вынуждать действовать».
Ко времени своего прибытия в Лион Генрих провозгласил, имея в виду Дамвиля и других повстанцев Лангедока: «Для меня нет большего желания, чем возвращение ко мне моих подданных и их истинное послушание, которое приведет к доброте и милосердию». Екатерина, уверенная в воинских талантах сына — забыв, что все заслуги на поле брани принадлежали ныне покойному Таванну — начала дебаты на совете. Генрих, вместо того чтобы, в соответствии с предыдущим заявлением, объявить о всеобщей амнистии, принял линию матери. Хотя она и советовала ему стать «хозяином», но постаралась также внушить, что никому другому он не может доверять без колебаний и лишь ее руководство будет бескорыстным.
Дамвиль, ныне предводитель партии «Политиков», воспользовался пребыванием Генриха в Турине, в гостях у дяди и тетки Савойских, и приехал туда, чтобы объясниться по поводу своих действий в последние месяцы правления Карла IX. Это свидетельствовало о чистоте его намерений, о желании прийти к мирному решению в начале нового правления. Он также толковал о необходимости найти способы умиротворить реформатов. Если бы Генрих освободил двоих «заложников-Монморанси» из Бастилии (старшего брата Дамвиля, Франсуа, и тестя его брата Мерю, маршала де Косее), а также по-человечески обошелся с самим Дамвилем, позволив ему остаться губернатором Лангедока, тогда двухмесячное перемирие, купленное Екатериной, могло перетечь в долгосрочный мир. Но Генрих, подстрекаемый Екатериной и другими горячими головами из королевского совета, отверг эти мирные инициативы и снова начал готовиться к вооруженной борьбе.
Как раз в этот момент на короля обрушилась личная трагедия: в субботу, 30 октября 1574 года Мария Клевская-Конде умерла от болезни легких. Ходили слухи, будто Конде обрызгал ядом письмо к жене, дабы та долго и мучительно умирала, но в действительности молодая женщина много лет страдала от слабости легких. За несколько недель до этого она, казалось, совершенно благополучно родила дочь, названную Екатериной в честь сестры Марии, герцогини де Гиз. Новости о внезапной смерти Марии достигли Лиона 1 ноября. Королева-мать, для которой такой оборот дела был весьма кстати, ибо Мария была умной и энергичной женщиной и могла серьезно повлиять на Генриха, а значит, стать для королевы-матери обузой, не решалась сказать сыну об этом, положив письмо на самое дно пачки корреспонденции. Когда же Генрих все-таки прочел: «Госпожа де Клев… осененная особым благословением и красотой… покинула этот мир», — то попросту потерял сознание.
Печаль и тоска Генриха были таковы, что Екатерина начала бояться за жизнь сына. Приступы отчаяния, истерики и рыдания вконец истощили короля, доведя его до сильнейшей лихорадки и приковав к постели, где он оставался, три дня не принимая ни пищи, ни воды. Наконец Вилькье и герцог де Гиз заставили его поесть — по приказу королевы-матери. Когда он, наконец, встал с постели, то облачился в костюм из черного бархата, расшитый серебряными черепами. Маленькие серебряные черепа также украшали его туфли. Предаваясь искреннему горю, Генрих представлял собой трагическую, и все же нелепо-театральную фигуру. Двору было велено облачиться в глубокий траур, хотя мать и заклинала его не тосковать так сильно, а лучше заняться поиском подходящей невесты, и как можно скорее. Она решительно изъяла все напоминавшие о его возлюбленной предметы и занялась поиском жены для Генриха. Среди вероятных кандидатур королева-мать рассматривала шведскую принцессу, Елизавету Ваза, ибо считала, что лишь королевская дочь может составить достойную партию для ее сына, короля. Женитьба на Елизавете также позволила бы Генриху сохранить польскую корону, а для Екатерины неожиданным преимуществом стало то, что принцесса ни слова не знала по-французски.
