Когда Лин Фан спросила, изменилось ли как-то поведение Лю Цина, Бу Чжилань ответила, что если и изменилось, то во всех отношениях только к лучшему, так что искать в нем преступника совсем не резон. Потом она еще минут пять распиналась по поводу его мягкосердечия: как он по полдня убивался, если видел погибшего цыпленка, как шептал под нос «Амитофо», если приходилось умертвить рыбу, как трудно ему было срубить дерево. По ее словам, он даже использование презерватива расценивал как потенциальное убийство. Как же мог такой добрейший человек совершить убийство? Тогда Лин Фан рассказала, что Лю Цин втерся в доверие к У Вэньчао и взял у него сто тысяч юаней, пообещав сделать так, чтобы Ся Бинцин перестала докучать любовнику. Раз он отважился взять деньги, то почему не мог совершить убийство? Бу Чжилань настаивала, что это было недоразумение, мол, скорее всего, Лю Цин занял эти деньги, чтобы инвестировать их в сельхозбазу. На данный момент он вложил в нее восемьдесят тысяч, а Бу Чжилань – сто двадцать. Они арендовали землю, завели рогатый скот, свиней, птиц, наняли сезонных рабочих… Далее полезной информации в допросе становилось все меньше, время от времени в словах Бу Чжилань проскальзывало презрение к Ся Бинцин. К примеру, она говорила, что у той нет ни капли достоинства, что своим поведением она втоптала в грязь всех женщин. На многократные вопросы Лин Фан, куда Бу Чжилань исчезла на целых три года, та не отвечала, ссылаясь на то, что это ее личное дело.
После обеда, когда все более-менее восстановили свои силы, Жань Дундун решила поменяться подозреваемыми и устроить допрос по новой; вопросы им предполагалось задавать те же, чтобы потом сличить ответы и выявить расхождения. Интересно, что хотя Бу Чжилань, как и Лю Цин, проживала в деревне и даже оказалась там на два года раньше, кожа у нее по-прежнему сохраняла «городскую» белизну, другими словами, ее лицо, руки и шея не были испорчены «высокогорной смуглостью». Жань Дундун поинтересовалась, какими средствами по уходу она пользуется. Та назвала два бренда, Жань Дундун выказала удивление и сказала, что пользуется теми же брендами. Слово за слово у них завязался разговор о кремах, тониках и лосьонах, отчего голова у Шао Тяньвэя пошла кругом. Чтобы избавить его от женских разговоров, Жань Дундун предложила ему отлучиться и отдохнуть. Шао Тяньвэй почуял некоторый подвох, но заметив непреклонный взгляд Жань Дундун, взял диктофон, вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Решив, что у полицейских была договоренность, Бу Чжилань, едва расслабившись, снова включила бдительность.
– Поскольку мы обе женщины, меня распирает любопытство, – обратилась к ней Жань Дундун, – можешь рассказать, как ты жила, после того как покинула Лю Цина? Я ничего протоколировать не буду и все сохраню в тайне.
– Но я не рассказывала об этом даже Лю Цину, – отозвалась Бу Чжилань.
– Я никому не скажу, даже Лю Цину, – пообещала Жань Дундун, – у каждого есть свои тайны, мы с мужем тоже не все говорим друг другу, да и Лю Цин не откровенничал с тобой о сделке с У Вэньчао.
Решив, что Жань Дундун не собирается причинять ей никакого вреда, Бу Чжилань решилась раскрыть душу, чтобы тем самым показать свою искренность. Странное дело, но чем больше ее подозревали, тем сильнее ей хотелось доказать свою честность, ей казалось – чем правдивее она расскажет о личной жизни, тем проще ей будет доказать правдивость своих показаний в отношении Лю Цина. Глядя на ожидавшую ответа Жань Дундун, она произнесла:
– Я влюбилась в другого.
– Так я и знала, – откликнулась Жань Дундун.
