Она уехала в административный центр учиться, а я туда же, но работать. Как-то раз ближе к вечеру я вместе с остальными рабочими устроился на стройплощадке поужинать, это был самый счастливый момент дня. Только представьте – несколько сотен мужиков сидят на корточках с миской в руках, народу тьма-тьмущая, чавканье стоит такое, что воздух сотрясается, – и тут появляется красивая девушка. Все замерли, на стройплощадке смолкли все звуки, а эта девушка возьми да крикни в толпу: «И Чуньян…» Я очнулся, только когда услышал свое имя. Оказывается, это Се Цяньцао. Я поднялся, она пошла ко мне, для нее тут же расчистили проход. Когда она поравнялась со мной, народ заколотил палочками по мискам и дружно закричал: «Це-луй! Це-луй!» У меня от смущения едва не выскочило сердце, я готов был провалиться сквозь землю. Она же держалась очень естественно и даже одарила меня звучным поцелуем в щеку. Вокруг тут же последовали крики одобрения, палочки подняли невообразимый шум, как будто поцеловали не только одного меня, а заодно и всех остальных. Она взяла меня за руку и потянула за собой сквозь толпу, мы напоминали идущих по красной дорожке кинозвезд.
После этого едва у меня выдавалось свободное время, я спешил к ней в кампус. Если у нее шли занятия, я оставался ждать под окном. Каждый раз в такие моменты из окна вылетал бумажный самолетик; покружив в воздухе, он приземлялся аккурат передо мной. Я его подбирал и разворачивал, всякий раз удивляясь посланиям: «Я люблю тебя столько секунд, сколько ты меня ждешь, одна секунда длится сто лет»; «Любимый, я сижу в третьем ряду, не заглядывайся на других девушек»; «Окно похоже на картину, и в центре нее стоишь ты». Эти прекрасные послания заметно укорачивали время моего ожидания и делали его сладостным. Когда звенел звонок, она вылетала самая первая и мчалась ко мне, широко распахнув руки. Она обнимала меня крепко-крепко, не обращая внимания на взгляды учителей и одногруппников. Она приглашала меня с собой в столовую, в аудиторию, мы гуляли по кампусу, держась за руки, и ей было на всех наплевать. Завидев кого-то из знакомых, она намеренно принималась меня целовать, переживая, что кто-то не знает, что у нее есть парень.
Ей нравились мои стихи, она читала их все, показывала своим учителям и одногруппникам; те, кто их слушал, отзывался о них наилучшим образом. Я писал каждый день, где бы ни находился: на строительных лесах, штукатуря стены или у кого-то дома, укладывая плитку. Что-то я сочинял наяву, что-то – прямо во сне, при этом все стихи я посвящал ей. Я писал об ее иссиня-черных волосах, о блестящих глазах, о влажных губах, об упругих грудях, об изящной фигуре и нежных руках. Про руки я писал больше всего, сравнивал их то с весенним ветерком, то с водяными змеями, то с пылким пламенем, то с ласковым ручейком. Эти руки гладили меня не только вживую, но и в стихах – вживую они гладили мою грудь, а в стихах – касались моего сердца, сколько раз я чувствовал, что от ее прикосновений растворяюсь, словно лед.
И вот настал момент, когда, вдохновленный сборником «Триста танских стихов», я тоже написал ровно триста стихотворений. Триста стихотворений остались в наследие от целой династии Тан, а тут ровно столько же выдал я один, и эта мысль особенно грела мое сердце. Все эти стихи я объединил под названием «Триста стихов, посвященных Се Цяньцао» и подарил ей.
Она обошла несколько издательств, но желающих напечатать сборник не нашлось. Она сказала, что такие прекрасные стихи нуждаются в должном оформлении, поэтому сама сделала для них титульный лист и отнесла в небольшую типографию, в которой договорилась с директором о печати. Тот оказался любителем поэзии. Посмотрев на стихи, он кивнул и даже согласился предоставить бумагу; единственным условием было то, что печатать сборник мы должны были сами после окончания рабочей смены.
Два дня она ходила в цех, чтобы освоить печатный станок, и вот как-то вечером, дождавшись положенного времени, мы пришли в цех, чтобы напечатать сборник. Наблюдая за тем, как рукописная копия страница за страницей обретает жизнь в типографском обличии, я трепетал одновременно от волнения и испуга, словно совершал нечто непотребное. Пока я переживал потрясение, в лотке закончилась бумага. Се Цяньцао отключила станок, чтобы подложить бумагу, но механизм вдруг заработал и затянул внутрь ее правую руку, да так, что вся кисть ушла внутрь целиком.
Я отчетливо видел, как она отключала станок. Как так вышло, что он неожиданно взял и заработал? Я никак не мог этого понять, голова моя едва не разрывалась от разных мыслей. После этого мне часто мерещилось, что выключатель нечаянно нажал я. Чем больше я об этом думал, тем сильнее мучился, чем сильнее мучился, тем больше чувствовал, что я у нее в долгу.
