Эхо наших жизней полностью

Эта новость парализует все подготовленные мною слова. Мой язык немеет, и я с трудом пытаюсь найти ответ. Часть меня, отвечающая за логику, говорит: «Бетти, держи себя в руках. Не рассказывай ей о своих чувствах». Но, похоже, в последнее время эта часть меня редко берет верх.

– Не могу поверить своим ушам, – говорю я, так сильно стараясь контролировать голос, что он звучит странно глухо.

– Ты хоть следила за новостями о марше и нашем заявлении? – спрашивает она, а потом бормочет: – Конечно нет, зачем я вообще спрашиваю.

– Да, мама, следила. – Странно, я говорю прямо как Джой сейчас. – Вы собираетесь добиваться отмены и изменения Второй поправки. Отцы-основатели задумывали, чтобы Конституция переосмысливалась и изменялась со временем, и вы хотите возвращения к «хорошо организованному» в «хорошо организованном ополчении», которое защищает Вторая поправка.

Признаться, даже не знаю, кто больше удивлен моим связным резюме кампании – я или мама. Я и не подозревала, что в глубине меня скрывается такой хорошо информированный ответ. Думаю, чтение статей в телефоне все-таки было не пустой тратой времени.

Мама поднимает бровь:

– Хорошо сказано.

– Все это, конечно, круто, но что насчет нас? – Слезы наворачиваются за стеклами моих очков, и я прикрываю глаза, умоляя их не проливаться. Но они все равно текут по щекам. Я мечтаю провалиться сквозь землю. С закрытыми глазами я могу притвориться, что мама меня больше не видит. Но слезы все текут и текут. Я прикусываю губу, чтобы не всхлипнуть, не выдать себя. Мама все равно замечает.

– Малышка моя, – шепчет она и обнимает меня за плечи. – Неужели это так плохо?

– Какой-то безумец намекает, что хочет тебя убить, и прислал нам письмо, в котором написал: «Твои дочурки такие милые». С Джой все совсем плохо, мама, совсем, ты хоть заметила? Она не выходила из дома с момента стрельбы. Она бросила колледж, работу, все. Она тайком пьет виски в своей комнате. Как ты можешь притворяться, что у нас все хорошо?

– А ты думаешь, я считаю, что у нас все хорошо? Не обижайся, любовь моя, но ты понятия не имеешь, о чем я думаю. – Ее голос звучит так странно, будто передо мной не мама, которая кричит во всю силу легких о безопасности оружия, а перегоревшая, измученная ее версия.

– Ты услышала мои слова о том, что она не выходит из дома уже несколько месяцев?

– Ты думаешь, я слепая? – Мама убирает руку и смотрит на меня. Даже скорее показывает, что видит меня.

– Тогда почему ты ничего не делаешь? – спрашиваю я.

– Я делаю все что могу каждый гребаный день, – говорит она. – Каждую минуту всей этой работы с МЗБО я думаю о вас, мои девочки, как о пламени, что я держу перед собой, чтобы освещать путь, чтобы напоминать мне, зачем я вообще ввязалась в эту борьбу.

В этот момент я понимаю, что глаза мамы тоже полны слез.

– Тогда как ты можешь думать о том, чтобы нас покинуть? – спрашиваю я.

– Потому что я должна спросить себя: где я могу принести больше всего пользы?

– Здесь, рядом со своими прекрасными дочерями! – почти кричу я.

– Бетс, – вздыхает она. Она игриво дергает меня за косичку и отпускает. – Тебе восемнадцать. Джой двадцать один. Я не могу заботиться о вас вечно.

– Но это же ты виновата, что этот психопат нас преследует! – Мой голос повышается. – Ты должна защитить нас!

– Как бы мне ни было больно это говорить, милая, – говорит она (а когда мама произносит такое общее нежное слово, как «милая», стоит готовиться к худшему), – лучший способ защитить вас – это переехать на другой конец страны. Подальше от вас. Потому что дальше будет только хуже.

– Ты собираешься нас бросить, – говорю я, чувствуя, что слезы уже засыхают на щеках.

– Как драматично, – говорит она, снова дергая меня за косу.

– Хватит.

– Ты уже взрослая, – напоминает мне мама. – Пора задуматься о своем будущем.

– Я работаю на неоплачиваемой стажировке, а Джой безработная. Ты оставишь нас на улице, если переедешь в Вашингтон.

– Не нагнетай. Я не перееду в Вашингтон еще по крайней мере месяц. И конечно же, я могу предоплатить вам квартиру на несколько месяцев, чтобы у вас было время решить, что делать дальше.

– Мама, пожалуйста, не уезжай. – Я умоляюще смотрю на нее. Я говорю тем же тоном, что и Джой вчера, который так меня расстроил. Кажется, любовь – это просто еще один вид отчаяния, еще одна возможность превратить нас в попрошаек.