Мужик остолбенел в воротах.
— Спаси бог! У тебя, свет батюшка, и своих забот много.
— Теперь ваши заботы — мои. Как там говорят: выбирай узду по лошадке, а жену — по повадке — так, што ли? Боюсь, просватаешь за первого шалабола — сгубишь сокровище. Мой-то жених — молодец, и повадку невесты я видал.
Мужик схватил стремя боярина, стал целовать.
— Спаси тя бог! Спаси тя бог! Отец родимый, а у меня и другая есть, совсем молоденькая, да не хуже…
Фрол, схватясь за живот, качался в седле от смеха.
— Ну, Стреха, ну, хват! Дом зятю выклянчил, выкуп ему выклянчил, пустошь выклянчил, жениха одной дочке выклянчил — и всего лишь за четыре кружки белого меду. Дак мало ему того! Берегись, Василь Ондреич, он тя без дружины оставит.
Тупик тоже смеялся, а сказал строго:
— Только смотри у меня, Еремей! Жене, так и быть, скажи, а дочерям — ни гугу! Не тревожь девку до времени, с женихом еще надо столковаться.
Слегка приморозило. Похрустывал снег под копытами, четкие длинные тени бежали по искрящемуся полю сбоку от всадников, в бледном сиянии, льющемся с неба и с земли, растворялись звезды над бором, а бор словно сомкнул островерхие ряды, стоял по краю поля, похожий на немое черное войско. Когда отъехали, Тупик спросил:
— Ты, Фрол, случаем, не встречал тех странников?
— Не встречал, Василь Ондреич. И откуда такие?
— Из Орды… Без вас, мужики, мы не устояли бы против Мамая. То враг понял. Теперь он сеет смуту, хочет озлобить народ против государя и его служилых людей. Чтобы в другой раз мужик не охотником шел в ополчение, а бежал от набора.
Помолчав, Фрол встревожено спросил:
— Што же выходит — хан собирается воевать?
— Видно, так.
— Вот змей подколодный! Я, было, усомнился, когда ты — про курицу-то с золотыми яйцами.
— Поберегите оружье. А услышишь про таких вот «странников» — хватай и за крепкой стражей — ко мне их, в Москву. Не будет меня — прямо к воеводе.
Меж двумя большими кострами охотники устроили стол из саней, застелили его чистой дерюгой, выложили домашнюю снедь и жбаны. На угольях и вертелах жарились куски ароматной кабанятины, Роман, похрустывая паленым свиным ухом, поливал их луковым соусом на уксусе. Хотя Тупик со старостой закусили в гостях, у обоих от запаха потекли слюнки.
— Готово, Василь Андреич, можно на стол подавать, — сообщил Роман, дожевывая ухо.
— Подавай. А где же Мишка Дыбок?
— Здесь я, начальник, — ответил из темноты молодой голос. — Коней кормлю.
— А ну, покажись.
Из тени деревьев вышел к костру увалистый, среднего роста дружинник. Был он в крестьянской шубе и бараньей шапке, но покатые плечи, вольная походка, прямой взгляд, аккуратно подрезанная светлая борода, ухоженные усы сразу выдавали воинского человека.
— Жениться хочешь, Мишка?
— Велишь, Василий Андреич, женюсь.
Притихнувшие охотники засмеялись.
— Велю. Да и твое желанье надобно.
— Была бы добрая невеста — желанье будет.
— Может, есть какая на примете?
— Откуль ей взяться?
— Откуль все берут? Ну, ладно. Невеста имеется. Пора тебе, Мишка, воинов рожать. Да и упустить такую грешно.
— Богатая?
— Главное богатство — в ней. И приданое найдется.
— Спаси тя бог, Василий Андреич, за заботу.
…На другой день, в вечерних сумерках, охотничий поезд въехал в Звонцы. Устало ступали кони, лишь Орлик нетерпеливо перебирал копытами, просил повод, похрапывал словно бы с обидой и удивлением: для воинской лошади столь краткий поход был странен, и даже случившаяся к концу охоты скачка за волком едва разогрела молодую кровь скакуна. Теперь волчья шкура была приторочена к седлу всадника, еще двух серых взяли стрелки; одного из них, громадного, с косматым седым загривком, везли показать сельчанам. Этот матерый волчище, появляясь вблизи деревень, смертельно пугал людей — его принимали за оборотня, крестьяне поодиночке стали бояться ходить в лес, и охотники решили рассеять страх, доставив его в село мертвого, с обыкновенной стрелой в боку.
В санях лежали вперемешку лисицы, зайцы, тетерева, отдельно везли добытых сохатых и вепрей, но гордостью охоты были два буро-огненных выкуневших соболя, взятых в урочище кричанами.
Едва Тупик сошел с коня, от крыльца кинулась к нему жена Дарья, в распахнутой беличьей шубке, обхватила, ощупывая, опустилась на колени, нашла полу кафтана, наскоро схваченную суровой ниткой.
— Вот! Вот! Правду сказывали — тебя зверь чуть не зашиб.
Тупик бережно поднял жену, поцеловал в мокрую щеку.
— Ох, болтуны звонцовские! Задам же я им, штоб не клепали, чего не бывало.
— Ты обо мне думаешь? Об нем думаешь? — Дарья всхлипнула. — Мало мечей вражеских, дак ты и с вепрями ратничаешь! Што с нами будет без тебя, ты думаешь? Не пущу больше в лес!
