С трудом сосредоточившись на служебных делах, он нетерпеливо ждал, когда можно будет ехать обратно, сначала за детьми и Львом Абрамовичем, отвезти их домой, выцыганить у деда увольнительную и нестись к Фриде.
Мстислав Юрьевич не смотрел на одометр, но полагал, если бы последнюю неделю ездил не туда-сюда, а по прямой, то сейчас оказался бы уже где-нибудь в самом сердце Сибири.
Фрида была еще слабенькая после травмы, и Зиганшин берег ее, сам делал всякие нехитрые хозяйственные дела, в хорошую погоду выходил погулять с невестой, чувствуя, как ей еще трудно ориентироваться в пространстве. Он накупил ей «таблеток для мозгов», самых лучших и дорогих, какие только могла предложить аптекарша, и Фрида в целом похвалила его выбор, но конвалюты оставались нетронуты, и после легкого нажима девушка призналась, что врачи вообще редко принимают лекарства, а уж реаниматологи принципиально не верят в таблетки. «Время и божья воля», – улыбнулась Фрида, и Зиганшин отвязался.
Но и от времени девушка тоже отказалась, не прошло и недели, как она закрыла больничный и вышла на дежурство. Узнав об этом, Мстислав впал в неистовство, испытав новое для себя чувство – злиться на любимого человека за то, что он заставляет тебя волноваться. Больше всего хотелось как следует накричать на Фриду, схватить в охапку и отвезти к себе, и заточить, как принцессу в башне, но раз сделать это невозможно, то и орать смысла нет. Нужно засунуть свой гнев в самое подходящее для него место и поддержать самоотверженное решение молодой докторицы. «Наверное, вся жизнь моя будет такая же, – думал он с улыбкой, – никаких борщей и пирогов и крахмальных салфеточек. Максимум фаршированная рыба по выходным, и то если очень повезет. Похоже, нам и поговорить-то некогда будет: или она на сутках, или я на службе зависаю. Или в разгар супружеских утех Фрида вдруг вскочит и побежит спасать какого-нибудь пьяного идиота, некстати севшего за руль. Будущих детей придется самому из садика забирать и спать укладывать. В общем, то что надо».
Зиганшин всю неделю приезжал домой поздно, иногда почти в полночь, и Лев Абрамович, дождавшись его, саркастически бормотал из классики: «Узнают коней ретивых по их выжженным таврам, узнают парфян кичливых по высоким клобукам, а любовников счастливых узнают по их глазам, в них сияет пламень томный, наслаждений знак нескромный».
Зиганшин смущался и молча провожал деда домой, думая, скорее бы дождаться воскресенья, дня, когда они с Фридой договорились объявиться домочадцам.
Оставшись один, Мстислав Юрьевич принимался за готовку, варил суп и второе, собирал детям завтраки, чтобы утром нужно было только быстро схватить из холодильника пакеты с едой.
Света спала чутко и, услышав его возню, спускалась в кухню.
Зиганшин чувствовал себя отвратительным родителем, понимал, что ювенальная юстиция может выкатить ему серьезные претензии, и гнал Свету спать, но она только отмахивалась. С безошибочным женским чутьем она включалась в процесс, и обед выходил и быстрее, и вкуснее, так что из благодарности Мстислав Юрьевич признался ей под большим секретом, что сделал Фриде предложение и она согласилась. Света строго посмотрела на него, сказала басом: «Вам жить!» – и засмеялась. Юре она обещала пока не говорить, но Зиганшин не был уверен, что девочка сдержала слово.
Иногда он думал над словами матери, но не верил, что если у них с Фридой появятся собственные дети, Света с Юрой окажутся заброшены.
Он решил, что у мамы была другая ситуация, хотя не смог сформулировать, в чем именно другая, но все же не так, как будет у них.
Жизнь стала такой счастливой, что порой казалась ему сном, но Зиганшин быстро вспоминал, что все это происходит на самом деле и волноваться нет причин, кроме естественного беспокойства о здоровье невесты. Он не видел нигде серьезных угроз своему счастью, будучи уверен в своей любви и в чувстве Фриды. Любовь их крепка, так что никакие жизненные неурядицы не смогут ее поколебать.
Наступившие дни счастья будто осветили и прошлую его жизнь, теперь худые и мрачные времена вспоминались без тоски и грусти, и мысли о поступках, которых он стыдился, не вызывали прежнего мучительного чувства. Зиганшин чувствовал, что не повторит прошлых ошибок, потому что благодаря Фриде стал смотреть на вещи немножко иначе, а раз так, то нечего попусту терзаться. Он вчерашний уже недоступен для себя сегодняшнего.
Однажды поздним вечером, когда он закончил кашеварить и с чашкой чая мечтал о будущем, неожиданно позвонила мама:
– Митюша, я все думаю, как ты облажался на сочинении, и прямо не знаю, что мне теперь делать: злиться на тебя или гордиться сыном! – напористо сказала она.
– Гордиться сыном, – улыбнулся Зиганшин, – злиться-то сейчас какой смысл? Пельмени обратно не разлепишь.
– Ну да, ты прав, конечно, но все равно бесит меня, когда я думаю, как эта лахудра надурила моего сына! Она же знала, что не напишет сама сочинение! Так, наверное, даже и не старалась!
– Может, и старалась… – рассеянно проговорил Зиганшин.
