— Я хочу, чтобы ты понимал, из-за чего восстал Мангуст. Тут замешана религия. В Кихташе испокон веков существовал шаманизм — эти традиции были особенно сильны в моей родной провинции. Разумеется, когда нам навязали Аклонтов, нашлось много недовольных. Род Лэйхэджо вступился за древние верования кихташцев, и народ пошел за ними… Но у Кровавого Мангуста шансов на успех не больше, чем у его отца…
— У короля Альхаро сильная армия?
— Сильная. И огромная. Однако я не думаю, что старый пердун самолично покинет Кайофи. Наверняка отправит на подавление мятежа своего наследничка, принца Шакифа.
Они опрокинули еще по рюмке.
— Но ты так и не ответил, — произнес Нойрос, замечая, как перед глазами у него постепенно мутнеет, — почему ты бежал из своей страны?
— Бежал? — хмыкнул макхариец. — С чего ты взял, что я именно
— Ну… то есть, я хотел сказать…
— Да, я действительно бежал, — внезапно выпалил Сфиро, резким движением откидывая назад свои космы. — Дело в том, что в Макхарии я совершил преступление… преступление, за которое меня приговорили к смерти. Не спрашивай, что именно я совершил, и как мне удалось избежать казни.
— Я думал, от друзей нет секретов… — неуверенно проговорил Нойрос.
Взгляд, которым его одарил Сфиро, мог бы вселить сомнения по поводу того, что они являются друзьями, однако макхариец сдержанно произнес:
— Есть вещи, которые лучше скрыть даже от друзей. Дабы не отягощать их чрезмерно.
— Как знаешь… Расскажи хотя бы, как ты попал в Ревнители. И какие прелести ты находишь, служа в ордене?
— Давай-ка выпьем, Нойрос! И я расскажу тебе… Так вот… Попасть в Ревнители — дело плевое. Главное — уметь саблей махать, не сильно любить рассуждать, ну и не тяготиться совестью, там, и прочим вздором. Какие прелести? Помилуй! Платят жалование — и ладно! Пограбить да поубивать я не большой охотник, хоть и готов с любым в схватке сойтись… а вот выпить я люблю! У вас, сиппурийцев, знатное пойло! Этот кажаб у вас пьют и вельможи и простые трудяги — подумать только…
— Что скажешь о братьях-Ревнителях?
— Братьях? — Сфиро сплюнул. — Не смеши. Больших негодяев в жизни своей не встречал! Чего только стоит Алекто со своим дружком… Кстати! — глаза собеседника Нойроса неприятно сощурились. — Я видел, как ты смотришь на нее! Берегись, друг, эта рыбка крупновата для тебя!
Нойрос лишь язвительно гоготнул, дабы показать, что не принимает слова макхарийца за нечто большее, чем пьяный фарс.
— Не унывай, дружище Нойрос! — макхариец уже находился в изрядном подпитии. — На свете столько баб — сдалось тебе это пугало! Сиппурийки — самые красивые женщины в мире, уж я в этом понимаю! Найдешь еще свою… Но что-то наши рюмки опустели, давай-ка подольем еще…
— Скажи, Сфиро, — проговорил Нойрос после очередного возлияния, — а что ты думаешь о Кайрене?
— Косоглазая сволочь! — беззлобно выпалил поддатый макхариец. — Но не хуже и не лучше остальных. Знатно ты отходил его в первый день! Он тебе это еще припомнит, не сомневайся! Просто он терпеть не может богачей и старается отыгрываться на таких как ты при первой же возможности. Быть может, что-то личное… Я пил с Кайреном, было дело: и могу тебе сказать, что душа у него темная! Разговорить его сложно…
— А что… что будет с тем мальчиком? Его имя Кшан.
— Кто? — затуманенный взор Сфиро был обращен куда-то в сторону. — С каким еще… А-а-а, ты про того юнца! Не бери в голову. Посидит у нас недельку, подумает над поведением, и его отпустят…
Нойрос хотел спросить что-то еще, но язык уже едва слушался его. Давненько ему не доводилось так знатно надраться! Какое-то время они со Сфиро еще вели беседу, но в памяти у Нойроса не отложилось почти ничего. Наконец, макхариец понял, что тащить на своем горбу напарника ему будет не с руки, и по обоюдному согласию они покинули таверну.
Так или иначе, Нойрос все же добрался домой, по пути поблевав пару раз на обочине. Необъяснимым образом избежав встречи с кем-либо из домочадцев, он пробрался в свою комнату, второпях разделся, плюхнулся на кровать и моментально отключился.
Пробуждение, как всегда и бывает в таких случаях, было не из приятных. Голова у Нойроса трещала, и его мучила жажда. Мучительные попытки припомнить, не взболтнул ли он вчера лишнего ушлому макхарийцу, успехом не увенчались.
Час был ранний — в доме еще все спали. Кое-как облачившись в доспехи и заляпанный кровью плащ, Нойрос спустился в гостиную и до половины опустошил стоявший на столе кувшин с водой. Выйдя на улицу, Нойрос начал жадно глотать свежий утренний воздух, однако чувствовал он себя по-прежнему дурно: его мутило, и ощущалась легкая тошнота.
«Проклятый макхариец, — угрюмо думал Нойрос, бредя в сторону штаба Ревнителей. — А ведь я до последнего не хотел пить с ним… Однако если бы не он, сегодня бы меня нашли мертвым в одном из акфоттских переулков. М-да. Отцу эту историю лучше не рассказывать».
Когда Нойрос находился менее чем в одной миле от площади Хаббархат, его невеселые думы были прерваны цокотом конских копыт, который звучал необычно громко посреди тишины еще не проснувшегося города.
