— Профессор, сэр, с вами все в порядке?
Молчание.
Ниллон взошел на балкон и увидел, что профессор Хиден держит в руке застекленный портрет, на котором изображена красивая женщина с узким разрезом глаз. На лице пожилого человека изображалась крайняя скорбь и страдание: изогнутые губы, нахмуренные брови. Он не отрываясь смотрел на портрет, и появление Ниллона не вызвало у профессора никакой реакции.
— Сэр, — несмело начал Ниллон, — быть может, нам не стоило…
— Это последняя память о ней, — произнес Райджес Хиден надтреснутым голосом. — Портрет нарисовал макхариийский уличный художник в Гаскумбае — как же давно это было… Я не мог оставаться здесь после того, как ее не стало. Хотел сжечь этот дом… Не смог. Просто бежал прочь…
Ниллон выдержал паузу, после чего вновь решился заговорить:
— Корхейские женщины славятся своей красотой. Думаю, тот художник был не льстец. Как звали вашу жену? Что с ней стало?
Ниллон боялся, что этот вопрос может ранить профессора, но тот с каким-то отстраненным видом отложил портрет на подоконник, обратил свой взор на лес внизу и проговорил уже более ровным тоном:
— Лийя. Ее звали Лийя. И она — самое прекрасное, что случалось со мной в моей жизни. С ней я чувствовал себя в полной мере…
Тут профессор Хиден облокотился на перила балкона, издал что-то среднее между болезненным смехом и кряхтением и чуть слышно, но как-то зловеще произнес:
— Проклятый недуг, или что это… не старею.
И хотя Ниллон совершенно не понял в тот момент смысла этих слов, однако бессвязный поток пугающих догадок уже тогда родился в его голове.
— Простите, сэр, — Ниллон постарался сохранить обыденность тона, — вы никогда мне не рассказывали о своей жизни, о своем детстве… Должно быть, вы прожили долгую жизнь…
— Даже слишком долгую, — пугающе холодно произнес профессор, все еще не глядя на Ниллона.
Гелла все это время молча наблюдала за их разговором, стоя в дверях балкона.
— А где вы родились? — спросил Ниллон — И… и сколько вам лет?
С непроницаемым выражением лица профессор Хиден обернулся к Ниллону и без доли колебания произнес:
— Можешь счесть меня безумным, но я не могу дать ответа ни на один из этих вопросов.
Ниллон раскрыл рот, не в силах проронить ни звука.
— Нет, не думай, — продолжил профессор Хиден, — у меня никогда не было потери памяти или чего-то в подобном роде. Да и за то время, что ты знаешь меня, я не давал повода усомниться в здравости моего рассудка.
Мое детство? Нет, я не помню ни отца, ни мать, ничего вообще… Будто бы я родился уже взрослым. Я был тогда молод, Нил, молод и полон сил. А что самое поразительное — эти силы совершенно не оставляли меня с годами. Я даже не помню, чтобы болел хоть раз. Все мои друзья состарились и умерли, а мне хоть бы что! Моя жена умерла, прожив со мной в браке пятьдесят лет, а я, многолетний старик, не чувствовал даже легкой одышки при беге! Как объяснить это, Ниллон? Я объездил весь мир. Я положил жизнь на то, чтобы узнать разгадку, но не приблизился к ней ни на дюйм. И это притом, что треклятая жизнь и не думает заканчиваться!
Профессор сделал небольшую паузу и продолжил:
— Знаешь, я до сих пор часто в муках напрягаю память… и вижу волны. Море — притягательное и таинственное. Знаешь, меня выбросило на берег — то был берег Сиппура… и потом началась моя жизнь — та, которую я помню.
— Но разве это не объясняет хоть что-то? — спросил Ниллон. — Должно быть, вы были моряком, и ваше судно потерпело крушение.
— Вот только как объяснить то, что я прожил сто тридцать лет? — профессор неприятно осклабился. — И это только в той жизни, которую я помню. Да-да, Ниллон, сто тридцать лет — число непростое: оно кое-что, да значит. Именно столько лет назад был уничтожен Карагал. Все это можно было бы счесть каким-то чудовищным совпадением, если бы не те непередаваемые образы, что являются мне во снах. Я вижу темные катакомбы, просторные белые залы, высокие заснеженные горы. Это Карагал, я знаю. Еще я вижу надвигающуюся тьму… огромную волну, от которой дрожь пробегает по всему телу… И та волна весьма необычной природы: она не могла возникнуть иначе, как под воздействием очень могущественной и грозной воли. Я чувствую присутствие неких сущностей — незримых, но наделенных волей и разумом. Непросто признавать, но это очень похоже на то, как аклонтисты описывают своих божков.
Ниллону вспомнились слова Гултара Локобона на конференции: «Аклонты — не вымысел, не надуманные идолы, не порождение чьей-то демагогической философии. Они реальны, также как и мы с вами».
— Меня неодолимо влечет к островам, где некогда лежал Карагал, но всю жизнь меня что-то сдерживало от путешествия туда. Но теперь… Теперь я решился.
Теперь Ниллон почти с ужасом взирал на профессора. В свете луны, с пепельным оттенком кожи и серыми глазами, которые сейчас могли показаться пустыми, Райджес Хиден походил на какой-то жуткий призрак — облик его не выражал ничего положительного.
