Другой бы мог смутиться от подобной постановки вопроса, но только не Райджес Хиден — Ниллон знал это наверняка.
— Ваш отец — убийца, — произнес профессор со всей возможной невозмутимостью.
— Ч-ч-ч-ч-то? — прошипела Гелла. — Да как вы смеете...
— Смею, да еще как. Возможно, вы, карифяне, не любите вспоминать 719 год и зачистки северных районов Кампуйиса. Но я убежден, что именно ваш отец был одним из тех, кто отдал приказ на проведение этой операции. Впрочем, не думаю, что он делился с вами подробностями этого дела за чашкой вечернего чая.
— Тогда были уничтожены опасные группировки кампуйцев... — произнесла Гелла надтреснувшим голосом, — К-которые совершали набеги на южные провинции...
— Вне всякого сомнения! А вместе с ними — множество мирных селений. Женщин, стариков, детей вырезали как скот!
— Вы не можете этого знать! — в отчаянии взвизгнула Гелла. — Вас там не было!
— Зато я лично общался со многими беженцами.
Вся в слезах, Гелла бросилась к выходу, бессвязно повторяя: «Ненавижу, ненавижу!» Ниллон в этот миг презирал профессора, как никогда до этого. Он внезапно ощутил укол того чувства, которое впервые испытал, встретив Геллу у здания театра. Теперь ему хотелось броситься к ней, остановить, утешить, но он не смел надеяться, что она ответит ему взаимностью. К тому же, теперь он узнал, что она – дочь влиятельного карифского политика, что еще больше увеличивало пропасть между ними.
Гелла Брастолл покинула лекционный зал, и Ниллон с горечью осознавал, что, возможно, никогда больше ее не увидит.
Лекция продолжилась, но Ниллон, погрузившись в себя, не принимал участия в обсуждениях. Вокруг говорили о личности Тиама Дзара, о его перспективах в качестве геакронского правителя, о том, насколько он может быть склонен к сближению с Карифом. И ни слова об аклонтистах… Ниллону казалось, будто профессор Хиден нарочно не поднимает эту тему на своих лекциях. Но почему?
Слушатели стали неспешно покидать зал, негромко переговариваясь. Кто-то подходил к профессору, чтобы задать приватные вопросы. Ниллон отрешенно глядел в одну точку, полностью игнорируя происходящее вокруг. Наконец, они остались в зале вдвоем с профессором Хиденом.
— Зачем вы это сделали? — вяло пробормотал Ниллон.
— Ты имеешь в виду, зачем я сказал этой Гелле правду? За мной в принципе водится эта дурная привычка.
Ниллон пропустил сарказм мимо ушей, продолжая уныло пялиться в пространство, даже не поворачивая голову в сторону профессора.
— Я видел, как ты смотришь на эту карифянку, — как бы с участием произнес профессор Хиден. — Ниллон, пойми... Я допускаю, что в тебе могло зародиться прекрасное чувство. Но скажи мне честно: высока ли вероятность того, что у вас с Геллой могло что-нибудь получиться?
— Ну, уж вы постарались, чтобы не получилось!
— Она – дочь карифского парламентария...
Минут пять никто не произносил ни слова. Молчание решился нарушить Ниллон:
— Мы встретились с ней случайно... у здания заброшенного театра. И я сразу почувствовал, что в ней есть что-то особенное. Она не похожа ни на одну другую девушку, понимаете?
— Нил, я понимаю тебя...
— Да что вы можете понять! — оборвал Ниллон, вскакивая на ноги. — Вы сами-то хоть любили кого-нибудь в своей жизни?
— Любил, уж поверь. Когда-нибудь я расскажу тебе о...
— Да будь я проклят! — вскричал Ниллон. — Что я тут сижу с вами? Я ведь могу еще попытаться найти Геллу, пока она не покинула Прант. Постоялый двор... Гелла говорила, что остановилась там. Нужно поспешить...
— Ниллон, постой!
— Оставьте меня, сэр! Вы уже достаточно мне навредили.
Выбежав на улицу, Ниллон еще без малого полчаса пытался поймать извозчика. Когда ему, наконец, удалось это сделать, он, пообещав заплатить вдвое больше тарифа, велел гнать, что есть мочи, в Западный Дистрикт, где находился постоялый двор. С бешено колотящимся сердцем Ниллон ворвался внутрь заведения и без лишних церемоний потребовал, что хочет видеть хозяина.
Найдя пухлую, пожилую, заспанного вида хозяйку, Ниллон за определенную сумму выведал у нее, что русоволосая, небедно одетая, с карифским выговором девушка лет двадцати покинула заведение, может быть, около часа назад...
Ниллон брел по прантским улицам совершенно разбитый и понурый. Не зная, чем себя занять, и как заглушить свою грусть, он прослонялся по городу до темноты. Он думал было зайти к отцу, чтобы излить душу, но что-то удержало его от этого. Ниллон пытался начать размышлять об аклонтистской угрозе и о том, какую ужасную, подлую, пораженческую позицию занимают люди наподобие Гэнли Смуссфилда. Но эти мысли вводили его в еще более мрачное состояние, и он не стал сосредотачиваться на них.
Не зная, что бы еще предпринять под конец дня, Ниллон решился посетить прантский маяк, по которому он любил бродить еще ребенком. Старый смотритель Малио Ксинкс был другом семьи Сиктисов, и всегда хорошо ладил с Ниллоном. Старик был рад его видеть, и без вопросов пропустил на маяк.
