— А, Нил, проходи, не стесняйся! — Гэнли Смуссфилд приветливо махнул рукой, и Ниллон не решился ответить отказом, сочтя возможным все же уделить несколько минут этому человеку, несмотря на то, что тот довольно плохо относился к профессору Хидену и отцу Ниллона. В свое время Смуссфилд-старший чуть было не стал угрозой дружбы Ниллона и Эда, так как был человеком консервативным и не разделял увлечение молодых людей опасными байками старого Хидена.
— Давненько не виделись, мистер Смуссфилд! — поприветствовал хозяина Нил, отворяя решетчатую калитку, чьи завитушки и лепестки не пощадила ржавчина.
— Здравствуй, здравствуй! — отец Эда весьма радушно улыбнулся, будто между ними никогда и не было никаких разногласий. — Рад тебя видеть, сынок!
— А что, Эд уже... ушел?
Услышав это, Гэнли Смуссфилд сразу помрачнел, так как, по-видимому, вспомнил, куда сейчас направился его сын, однако постарался сохранить доброжелательный тон:
— Послушай-ка, Нил. У меня к тебе один разговор. Я очень надеюсь, что ты поймешь меня правильно. Мы не всегда ладили, да... Но твой отец... В общем, он не прав. Прошу тебя, отговори его от этой идеи.
— Вы о чем?
— Я думаю, ты понимаешь, о чем я, — в голосе господина Смуссфилда уже появлялось раздражение. — Твой отец метит в прантский Совет, и там он, уж конечно, начнет всячески агитировать людей против аклонтизма, а если учесть, что Кариф может скоро принять эту веру, то это грозит нам большими неприятностями.
— Боюсь, все равно не понимаю, сэр, чего вы от меня хотите, — пожал плечами Ниллон. — Я не лезу в дела своего отца, да и, признаться, в некоторых вопросах я...
— Да не глупи же, сынок! — в сердцах воскликнул Смуссфилд. — Как до тебя не дойдет, что в конечном итоге карифянам будут противостоять многотысячные армии, и они все равно примут этот треклятый аклонтизм! А когда к нам заявятся их проповедники со своей гвардией, они просто перебьют недовольных – и кто от этого выиграет!? Ты единственный, кто может убедить твоего отца не высовывать нос и отказаться от идеи пробраться в этот чертов Совет...
— Знаете, сэр, мне кажется, наши взгляды по этому вопросу слишком сильно разнятся, — холодно заметил Ниллон. — Мы с вами просто не поймем друг друга.
— Ах же, черт тебя дери! — с досадой вскричал Гэнли Смуссфилд, хлопнув ладонью по колену. — Тебе ведь жить в этом городе! Одумайся!
— Видите ли, сэр, если вы привыкли всегда и во всем сдаваться без боя, то мы с отцом – люди иного порядка и будем отстаивать свои взгляды до конца! — свысока бросил Ниллон, неспешно направляясь к выходу.
Тут Смуссфилд окончательно потерял контроль над эмоциями.
— Ну и убирайся, пижон! — рявкнул он, багровея. — Потом будешь рыдать – и попомнишь мои слова! Проваливай!
Ниллон поспешил оставить своего разгневанного собеседника одного: тот еще продолжал бубнить ему вслед какие-то бессвязные ругательства.
«Вот ведь надо ж было так... Мило поболтали, ничего не скажешь!»
Пропетляв через паутину узких переулочков, Ниллон поспешил через площадь к Большой Ясеневой улице. Сердце у него подскочило, когда он увидел на башенных часах без десяти минут двенадцать.
«Прибавлю шаг! Хотя теперь уже наверняка опоздаю... Вот черт! И что меня дернуло задержаться у этого дома?»
Перейдя площадь, Ниллон свернул на Большую Ясеневую. Нелепый разговор с отцом его доброго друга не выходил у него из головы. Ускоряя шаг, он приближался к зданию прантского университета, который не работал уже около ста лет. Власти Пранта дали добро на проведение профессором Хиденом лекций-конференций в стенах этого полуразрушенного здания, хотя многие горожане высказывались за запрет лекций и изгнание профессора из города, дабы не смущать умы детей вредным вольнодумством. Для Ниллона же общение с профессором Хиденом было как глоток свежего воздуха: на его лекциях он не только черпал множество знаний в области истории, политологии, психологии, а также всегда мог поучаствовать в объективной и подробной оценке многих мировых явлений.
Уже почти перейдя на бег, Ниллон взлетел по обветшалым ступенькам, мимо некогда величественных колонн, ко входу в университет. Пройдя лабиринтом мрачных коридоров, он, наконец, очутился у входа в просторный лекционный зал. Дверь отсутствовала, поэтому входящему сразу открывался простор ступенчатых рядов, напротив которых располагалась широкая кафедра.
Полдень был неслучайно выбран для проведения лекций, так как именно в это время солнечные лучи, падая сквозь широкие оконные проемы, ярко освещали весь зал. За кафедрой стоял профессор Хиден: высокий седой человек в темно-синем сюртуке, с большой плешью на голове и пепельным оттенком кожи. О нем нельзя было сказать «старик», хотя Райджесу Хидену было определенно за восемьдесят. Осанистый, подвижный, он всегда источал поразительную даже для молодых людей энергетику.
В зале в тот момент присутствовало человек пятнадцать прантской молодежи. Все они, а также и профессор, повернули головы в сторону Ниллона, когда тот появился на пороге.
