Женщин на совет генералов, разумеется, не допускали. Зато туда был вхож Джейми, и благодаря ему я знала о споре генерала Гейтса, командующего армией, и генерала Арнольда, который считал, что командовать должен он. Генерал Гейтс предпочитал сидеть на Бемис-Хайтс и ждать нападения англичан. Генерал Арнольд с пеной у рта убеждал всех, что американцы должны напасть первыми и вынудить английских солдат сражаться в заросших лесом оврагах, разрушая тем самым их строй и делая уязвимыми для пуль стрелков. Если же возникнет необходимость, армия всегда может отступить за брустверы и траншеи Бемис-Хайтс.
— Арнольд победил, — доложил Йен, вынырнув из тумана и ухватив кусок поджаренного хлеба. — Дядя Джейми уже ушел со стрелками и сказал, что вернется вечером, а пока просил тебе передать… — Он наклонился и нежно поцеловал меня в щеку, затем нахально ухмыльнулся и ушел.
Живот свело, не столько от страха, сколько от волнения. Американская армия представляла из себя разношерстную толпу оборванцев, но у них было время подготовиться. Они знали, на что идут и что стоит на кону. Эта битва решит исход кампании на севере. Либо Бергойн победит и пойдет дальше, зажав армию Джорджа Вашингтона у Филадельфии между своей и войском генерала Хау, либо его вторжение будет пресечено и армия Гейтса пополнит войска Вашингтона. Люди знали это, и туман чуть ли не искрил от их напряженного нетерпения.
Часам к десяти туман рассеялся. Немногим раньше раздались выстрелы — короткие, отдаленные выстрелы из винтовок: люди Дэниела Моргана снимали пикеты англичан. Прошлой ночью Джейми сказал, что они будут стрелять в офицеров, — у тех на шее висит серебряный горжет, знак отличия. Всю ночь мне снился лейтенант Рэнсом с серебряным горжетом на шее. В тумане, в пыли, поднятой сражением, на расстоянии… Я сглотнула, но горло никак не хотело расслабиться, я даже пить не могла.
Джейми спал с непоколебимой сосредоточенностью солдата, однако проснулся еще затемно, дрожа, — его рубашка промокла от пота, невзирая на прохладу. Я не стала спрашивать, что ему снилось, и так знала. Я дала ему сухую рубашку, уложила головой себе на колени и гладила, пока он не закрыл глаза. Вряд ли он снова заснул.
Сейчас прохлады не было и в помине, туман рассеялся, и мы слышали неумолчный треск винтовочных выстрелов. До нас доносились слабые, приглушенные расстоянием крики, но кто, что и кому кричит, было не разобрать. Бабахнула пушка англичан; на короткое время в лагере воцарилась тишина, а потом развернулось полноценное сражение с выстрелами, воплями и прерывистой пушечной канонадой. Женщины жались друг к дружке и мрачно собирали вещи на случай, если нам придется отступать.
После полудня звуки сражения почти стихли. Уже все? Мы ждали. Вскоре заныли дети, требуя, чтобы их покормили, и в лагере установилась несколько нервозная, но почти обыденная атмосфера. Ничего не происходило. Мы слышали стоны и крики раненых, однако к нам их не несли.
У меня все было готово. В маленькой повозке, в которую обычно впрягали мула, лежали бинты и медицинские принадлежности, а также небольшая палатка, которую я приберегла на случай, если во время хирургической операции вдруг пойдет дождь. Привязанный рядом мул безмятежно щипал траву, не обращая внимания ни на нервную обстановку, ни на мушкетные выстрелы.
После полудня вновь разгорелся бой, и на этот раз маркитанты и повозки с полевой кухней в самом деле отступили. Пушки били с обеих сторон, их непрерывная канонада гремела словно гром; огромное черное облако порохового дыма поднялось над утесом, и я невольно подумала о Нагасаки и Хиросиме. И в десятый раз принялась точить нож и скальпели.
Вечерело; невидимое солнце опускалось за горизонт, окрашивая туман в унылый темно-оранжевый цвет. С реки подул ветер. Облака черного порохового дыма лежали в низинах и поднимались медленней легкого тумана. Они пахли серой, и этот запах оказался как нельзя более уместным дополнением к сцене не то чтобы адского, но несколько сверхъестественного характера.
Тут и там какой-нибудь участок внезапно очищался от дыма — словно вдруг отдергивали штору, показывая поле битвы. Маленькие темные фигурки бродили в отдалении, наклонялись, внезапно замирали, подняв головы, словно опасающиеся леопарда бабуины. Солдатские жены и шлюхи, словно вороны, налетели на мертвых.
Дети тоже. Под кустом мальчик лет девяти-десяти сидел на теле солдата в красном мундире и бил его по лицу тяжелым камнем. Я остановилась в ужасе от увиденного, а мальчик полез мертвецу в окровавленный рот и вытащил зуб. Сунул окровавленное сокровище в висевшую на боку сумку и снова полез в рот мертвеца. Не найдя шатающихся зубов, он деловито перехватил камень и опять стал бить им покойника.
