Она протянула руку, чтобы взять жестянку, и ее пальцы коснулись пальцев Йена. Скользкая от жира жестянка выпала, и они оба за ней нагнулись. Рэйчел выпрямилась первой; ее волосы, теплые и пахнущие ею, коснулись его щеки. Йен бездумно взял ее лицо в ладони и подался вперед. Увидел, как ее глаза вспыхнули и потемнели, и целых два мига наслаждался теплом и счастьем, когда его губы касались ее губ, а его сердце лежало в ее ладонях.
Затем одна из этих ладоней хлестнула его по щеке, и он отшатнулся, словно насильно разбуженный пьяница.
— Ты что творишь? — прошептала Рэйчел. Ее глаза стали круглыми, словно блюдца; она отпрянула и прислонилась к стене палатки, словно желая пройти сквозь нее. — Ты не должен!..
Он не знал, что сказать. Слова из разных языков перемешались в его голове, и он молчал. Первым из этой мешанины всплыло гэльское слово.
—
Она дернулась, словно марионетка.
— Да…
Нужно было уйти — Рэйчел испугалась. Он знал это, но знал и еще кое-что. Она испугалась не его. Он медленно-медленно протянул к ней руку… И чудо, ожидаемое и все равно невероятное, произошло — ее дрожащая рука протянулась навстречу. Йен коснулся кончиков ее пальцев. Холодные. Мысленно он почувствовал прохладу ее тела на своем; заметив, как отвердели ее соски под платьем, буквально ощутил прохладную тяжесть ее маленьких округлых грудей в своих ладонях, вес ее бедер, озябших и твердых…
Он потянул Рэйчел на себя. И она пришла, покорная, беспомощная, привлеченная его жаром.
— Нельзя… — еле слышно выдохнула она. — Мы не должны…
Он сознавал, что, разумеется, не может просто повалить ее на пол, задрать мешающееся платье и овладеть ею, хотя этого требовала каждая жилка его тела. Смутное воспоминание о приличиях всплыло в памяти. И он с большой неохотой отпустил ее руку.
— Конечно, нет, — произнес Йен на безупречном английском.
— Я… ты… — Она сглотнула и провела запястьем по губам.
Не для того, чтобы стереть его поцелуй, а от изумления, как ему подумалось.
— Знаешь… — Рэйчел беспомощно умолкла.
— Меня не волнует, любишь ты меня или нет, — сказал он, чувствуя, что не лжет. — Сейчас меня беспокоит, не умираешь ли ты уже от любви.
— Я не говорила, что люблю тебя!
Что-то шевельнулось в его груди. Может, смех, а может быть, и нет.
— И лучше не говори. Я не дурак, да и ты тоже, — тихо сказал Йен.
Она невольно потянулась к нему, и он слегка отодвинулся.
— Лучше не прикасайся ко мне, — сказал он, пристально глядя в ее глаза цвета зелени под водопадом. — Потому что, если ты коснешься меня, я возьму тебя здесь и сейчас. И тогда обратного пути не будет.
Рука Рэйчел повисла в воздухе.
Он отвернулся и ушел, ощущая такой жар, что, казалось, ночной воздух вокруг тела превращался в пар.
Рэйчел потрясенно застыла, прислушиваясь к грохотавшему в груди сердцу. Затем что-то звякнуло, она опустила взгляд и увидела Ролло. Пес тщательно вылизывал остатки гусиного жира из упавшей жестянки.
— О боже, — воскликнула Рэйчел и закрыла ладонью рот, опасаясь, что если сейчас засмеется, то у нее случится истерика.
Пес поднял голову; в свете свечи его глаза отливали желтым. Он облизнулся и дружелюбно махнул хвостом.
— И что мне делать? — спросила его Рэйчел. — Тебе хорошо: можешь бродить за ним весь день, а ночью спать в его кровати, и никто ничего не скажет.
Колени дрожали, и она села на табурет. Схватила пса за пышный воротник.
— Что он хотел сказать, когда заявил: «Меня беспокоит, не умираешь ли ты уже от любви»? Он имел в виду тех дурочек, что чахнут, млеют и бледнеют от любви, подобно Абигейл Миллер? Хотя вряд ли она умрет ради кого-то, не говоря уж о ее бедном муже. — Рэйчел посмотрела на пса и потрепала его за шею. — И что он имел в виду, когда поцеловал ту девчонку — Боже, прости мне недостаток любви к ближнему, но нельзя же быть слепой, — а потом, три часа спустя, — меня? Скажи! Что он имел в виду?
Рэйчел отпустила пса. Ролло вежливо лизнул ее ладонь и бесшумно выскользнул из палатки — наверняка передавать ее вопросы своему беспокойному хозяину.
Нужно разогреть кофе и сделать что-нибудь на ужин — скоро вернется Денни, голодный и замерзший. Однако девушка продолжала сидеть, не сводя глаз со свечи и размышляя, почувствует ли она что-нибудь, если поднесет руку к пламени.
Вряд ли. Когда он коснулся ее, тело будто вспыхнуло — словно факел сунули в смолу — и полыхало до сих пор. Удивительно, что платье не загорелось.
Она знала, какой он. Он и не скрывал. Он живет насилием, носит его в себе.
— И ведь я пользовалась этим, когда было нужно, верно? — спросила Рэйчел свечу.
Друзья так не поступают. Она не желала полагаться на милосердие и волю Господа. Она не только попустительствовала насилию, но еще и подвергала опасности душу и тело Йена Мюррея. Нельзя закрывать глаза на правду.
