Из бокса было всего два выхода — закрытый шлюз, через который «Вурдалак» сюда влетел и из которого должен был вылететь, и коридор, ведущий в основную часть «Перевала». Этот коридор ничем не закрывался — «Вурдалак» приземлился на грузовом причале, доступном для любого желающего.
Не далее как час назад отсюда отбыл почтовый курьер, забравший со звездолета срочные посылки с Персефоны. То, что нельзя было отправить обычным рейсовым лайнером. Потому что рейсовый лайнер проходит расстояние от Деметры до «Перевала» за шесть дней, а «Вурдалак» управился за два, несмотря на то, что сделал по пути остановку на Янусе.
Из корабля, явственно дрожа всем телом, вышел Рудольф. Он сонно зевал и лениво моргал глазами, почесывая живот. Правое веко у него слиплось и не открывалось. Сегодня он выглядел особенно нездоровым — кожа покраснела еще сильнее, а пупырышки вздулись так, что и слепой увидел бы — вот-вот лопнут.
— У меня скоро очередной приступ, — виновато объяснил он. — Очень спать хочется. И кожа зудит…
— Не очень скоро? — опасливо уточнил Ежов, отлично помнящий слова Койфмана о том, что во время приступов от Рудольфа смердит не по-людски.
— Часов через шесть. А где остальные?
— Остальные часы? — слегка протупил Михаил, но тут же спохватился: — А, экипаж… Не знаю. А где они могут быть?
— В прошлый раз, когда мы были на «Перевале», то занимали этот же причал, — задумчиво сказал ван ден Хейнекен, рассматривая надпись на стене «B’djg’ziyk kkhr’ttyyn», написанную почему-то латинскими буквами[8]. — Тут рядом есть один бар, мы там так здорово отдохнули в прошлый раз… Капитан еще, помню, подрался с капитаном «Ястреба»…
— А он разве пьет? — удивился Ежов, помнящий, что все имперцы — мусульмане.
— Нет, капитан хеббрид, ему нельзя, — мотнул головой механик. — Он так просто с нами сидел — за компанию. Соки там всякие, коктейли безалкогольные… Тот капитан сам на нас полез — чем-то ему имперцы досадили… Ну мы и схлестнулись экипаж на экипаж. Наш капитан их капитану глаз выбил… А я их механика в растение превратил!
— Это как? — на всякий случай слегка отодвинулся от Рудольфа Михаил, уже представивший себе какое-то невероятное супероружие, превращающее людей в растения.
— В нокаут отправил, — перевел свой жаргонизм в более привычную форму ван ден Хейнекен. — Может, сходим? За мой счет, конечно. Я бы сейчас принял чего-нибудь — на пьяную голову приступ легче протекает. Кожа почти и не слезает…
На борту «Вурдалака» имелся небольшой бар с алкогольными напитками. Но именно, что очень небольшой — когда капитан абсолютный трезвенник, особо не попьянствуешь. Да и не принято пить в рейсе. Вот в порту — дело другое, это уже освящено временем.
Ежов немного подумал, пожал плечами и решил составить компанию ван ден Хейнекену. От халявной выпивки он никогда не отказывался.
Как уже упоминалось, внутренности «Перевала» больше всего напоминали огромный муравейник. Вся эта исполинская космическая станция была пронизана системой трубопроводов, похожей на объемный метрополитен. По трубам со страшной скоростью мчались змееобразные стергены — своего рода поезда, только колеса им заменяли многочисленные светящиеся диски, идущие по всей окружности этого вида транспорта. Стены металлических трубопроводов резонировали с этими дисками, создавая своего рода магнитное поле, и стергены скользили по своим тоннелям, как кусок масла по раскаленной сковороде.
— Близко к краю не подходи, — предупредил Михаила Рудольф, пока они проходили насквозь одну из таких станций. Они усеивали «Перевал», как автобусные остановки — большой российский город. — Когда стерген подъезжает, удерживается остаточное поле — можно и шок получить. Легкий, но ощутимый.
Ежов взглянул на усталое лицо ван ден Хейнекена. Когда-то один из лучших физиков Муспелля, а ныне просто корабельный механик. Впрочем, большинство членов экипажа в свое время были значимыми лицами, но этот упал особенно сильно. Профессор, глава целого НИИ, почти что гений — и чинит реактор космического дальнобойщика. Работа, с которой может справиться любой мало-мальски грамотный техник. Но Рудольф, похоже, был доволен. И выглядел он намного моложе своих лет — живи он в наше время, скорее всего уже давно бы умер. Восемьдесят семь — это не шутка. Но ему никак нельзя было дать больше пятидесяти.
— А скучно не бывает? — поинтересовался Ежов.
— Нет, — сразу догадался, что он имеет в виду, Рудольф. — Меня часто спрашивают. Не бывает. Работа однообразная, но интересная. И мне ужасно надоел Муспелль — я жил там почти восемьдесят лет… И я не мог смотреть в глаза остальным… родственникам погибших. Но вырваться было очень трудно — я вообще чудом избежал суда после того случая. К тому же нас, мутантов, неохотно берут на работу — предубеждения, знаете ли… Но капитан Моручи — хороший человек.
