Мы ужинали в последний раз, и это пришлось на железной дороге, а мне весь вечер мечталось движение по ней. Когда налили бокалы, невольно я воскликнул:
"Мм. гг.! Тост за ожидаемое всеми и всем нам необходимо-нужное скорое устройство полезных линий дешевых железных дорог!"
Всеобщее сочувствие этому тосту выразилось общим долго, долго продолжавшимся криком.
Потом еще тост:
"Без слов, без речей поднимем прощальный бокал за общее здоровье! Скажем друг другу: до свиданья! Обнимемся по старине!"
Все перецеловались. Раздался звонок; мы пошли в вагоны и разместились на ночлег. Вьюга слепила глаза кондукторам, заметая дорогу в тех местах, где нет боковых строений, пустынные пространства быстро исчезали, и пустота их наводила ту же обычную грусть...
Вот что значит выспаться вечером, так уже и нет сна. Слышали все остановки, подмазки колес. Странно, что подмазка начинается у американцев всегда стучаньем молотков по осям и колесам, а стучат русские парни, одетые в пальто и особые фуражки с английскими буквами.
Зачем же это наши пареньки дали себя исказить нашивкою на фуражке английских букв? Не надо их винить: они люди подневольные, всю жизнь маются в нужде. Приходят из деревни ведь не с деньгами, а для заработка, и, разумеется, приходят в чем попало, рады-радехоньки всякой одеже, лишь бы прикрылось бедное тело. Заработанную копейку надо беречь в подати, да в оброки, а то паспорта не дадут. Сиди дома да объедай свою семью с попреком от всех.
- А что же не спросим, зачем прежде подмазки все стучат?
Наконец узнали из расспросов, что надо сперва станки под вагонами осмотреть: нет ли пленок, нет ли скважин, обнаруживающих надлом, - а потом уже и масла подливать; а без того сколько ни подливай масла, все не будет толку. Бойкие парни говорили, что при ударе молотком оказываются ослабевшие винты и такие гайки, на которых вся резьба уже стерлась; они хоть и делают вид, что держатся на месте, а ехать никак нельзя: может соскочить что-нибудь, и долго ли до несчастья! Оттого ведь и бывают большие беды - людей ранит и убивает.
Убежденные этими рассказами, мы рассудили не выказывать нетерпения и решили прекратить все вопросы о причине остановки. Но хоть и решили прекратить расспросы, а все же мучит желание узнать: скоро ли поедем? Ведь ужасно скучно не знать, отчего мы не двигаемся с места, да к тому же и сидим взаперти.
Опять начался разговор со смышлеными русскими молодцами.
— А какие еще бывают причины остановки поезда; что может еще обнаружиться от стучанья молотком?
— Да бывает и так, что у иных колес подшипники оказываются недействующими; прикипают к самой оси да и мешают вертеться: не только подмоги от них нет, а задерживают поезд, делаются тормозом.
— Как же это прикипают?
— Видишь, внутри подшипников выкладывается медью, а медь-то по времени стирается, тогда уже и не действуют. Это называется: вышла захмычка.
— Как же тогда едут?
— Для американцев это и не новость: они люди опытные, всегда имеют запасные вещи, новые с медью; сейчас же истертые вон, а другие наденут и поедут лучше прежнего. Поверьте, с новыми колесами всегда наверстаешь всякую остановку и потерю во времени.
Поехали, да как поехали после того, как не стало никакой захмычки, то есть как постучали молотком по всем колесам и переменили все истертое, просто поехали на славу! Так и подпрыгивало что-то такое в нас самих от удовольствия, которое мы ощутили от скорой и плавной езды.
* * *
Было шесть часов утра. Солнце начало всходить. Мы просыпались, оживленные его благотворными лучами. Вьюги нет, погода изменилась, туман рассеялся. Как раз очутились в Малой Вишере и стали пить ранний чай. Между Вишерой и Любанью крепко спали. Как сладок, покоен и укрепителен сон, когда солнце всходит и нет ни тумана ни захмычки! В Любани опять чай.
Какое славное питье кяхтинский чай! А поговаривали, что его не будет и мы должны будем пить хоть и китайский чай, но не кяхтинский, а кантонский, который станут привозить к нам морем через Ливерпуль. А будет ли этот Ливерпуль брать от нас за чай плисы, меха, сукна и проч., об этом ничего не поговаривали. Быть может, попризабыли о том, или думали, что для облегчения пересылки будем вывозить за чай монету. Мне кажется, просто Иванов, снившийся мне после Спирова, сказал бы, почесав затылок: да что же это такое? Тут уже дело и не в расчете, а в кровной обиде, вот в чем. Я пью чай по 10 раз в день, и это десять-то раз в день будет мне приходить на ум, что мы не умеем сами себе добыть чаю, и как будто какая-нибудь маленькая земелька, живем чужою милостью да и отдаем еще за это сибирское золото! Нет, это нашим ребятам не по нутру, больно зазорно!
Проехали и Любань. Выезжая оттуда, я объяснил всем дорогим гостям, что следующая станция, называемая Ушаки, окружена моей землей; тут стоит моя русская изба, и я прошу, подъезжая к станции, взглянуть в окна с левой стороны.
