В послужном списке Высоцкого моряк не отмечен как роль эпизодическая. Да оно и понятно: в этом фильме все роли, мужские и женские могли считаться главными: как по протяженности, так и по значимости они были равноценными, за исключением большой роли врача Гюнтера. В продолжении всего фильма зритель наблюдает разные реакции перепуганных — или взявших себя в руки — пассажиров, узнавших об ожидающей их трагедии.
Но вначале моряк еще ничего не знает, — он изрядно выпил, — и занимается стандартными ухаживаниями за студенткой (Н. Тэн), зубрящей в пути что-то из юриспруденции. «Малютка! Надеюсь, наше путешествие будет приятным? Доблестная морская пехота!» Другой молодой человек, имевший больше оснований считать себя кавалером студентки, отталкивает моряка в его кресло. Тот хочет подняться, козыряет, снова падает в кресло, снова козыряет… Это, разумеется, еще не игра и не образ, а обычное, большей частью любопытное изображение пьяного человека. Игра же начинается с того момента, когда пассажиры, и в том числе моряк, узнают, наконец, о грозящей опасности.
И тогда моряк врывается в кабину, сжимает радиоприемник, бросает его на пол и кричит:
— Я не хочу умирать в мышеловке! К черту, сажайте самолет! Прошу вас…прошу вас…прошу вас… Вниз, вниз, вниз!!!
Истерика моряка логична — для него родной средой была вода, небеса же ощущались непонятными и беспощадными, а герметически закрытый самолет, действительно, — мышеловкой. Это состояние своего героя Высоцкий играл немудряще, естественно. Взрывной момент в роли драматичен, и актер доказал, что он — незауряден, что может играть с полной самоотдачей, на пределе возможностей. Ему удалось истерику сначала продолжить — он бьет коммивояжера и кричит «Линч!!», — а потом и оттенить спадом состояния, ползая по полу салона в поисках спасительных ампул для заснувшего экипажа и искательно заглядывая в глаза владельцу этих ампул, коммивояжеру, которого еще минуту назад избивал.
Второй режиссер фильма А. Тубеншляк свидетельствует, что дубля повторять не понадобилось, — таким сильным и цельным было впечатление, произведенное игрой Высоцкого.
К сожалению, свидетельства А. Тубеншляк на этом не закончились. «Володя срывался, — вспоминает она, — приходилось приостанавливать съемку, лечить… А потом он приходил в себя, и мы работали дальше». Мы не намерены обвинять Высоцкого в его же несчастье, как не можем примкнуть и к той своре, которая его, кривя рот, презрительно называла алкоголиком, не зная, да и не желая знать, что это — болезнь головного мозга, почти всегда наследуемая от предков. И если Высоцкий совсем не пил по году-полтора, то этим он был обязан только своей сильной воле…
В конце съемок Изольде, юной жене Высоцкого, кто-то из «доброжелателей» «открыл истину» о его начавшемся было романе с Людмилой Абрамовой. Между молодыми супругами состоялся телефонный разговор, суровый и принципиальный. И тем более безоговорочный, что слова произносились безлико, через многие километры. Доносились лишь звуки, а взгляды «глаза в глаза», за которыми так часто следуют примирения, были исключены… Перспективы у Изольды и Владимира и до этого были очень туманные: места для молодой выпускницы Школы-студии МХАТа в московских театрах не нашлось, она работала то в Киеве, то в Ростове-на-Дону. Жилья не было, дети, наверняка поэтому, тоже не появлялись. Но зато эту пару связывало нежное чувство, первая любовь. И происшедший разрыв потому и не стал окончательным. Их встречи спонтанно продолжались в течение всего периода семейной жизни с Абрамовой и прекратились только с появлением в судьбе Владимира Высоцкого Марины Влади.
А пока… Л. Абрамова вернулась из Ленинграда в дом своих родителей уже вместе с Высоцким. Родители в восторг от этого не пришли: кандидат в мужья был, по выражению Л. Абрамовой «пьющий, бесквартирный и безработный».
Но Высоцкий искал работу, и он ее находил. В кино он в те времена согласен был на любую роль. На сей раз, через полтора года после «713-й просит посадку», актер оказался в двух киногруппах: на фильмах «Штрафной удар» и «Живые и мертвые».
О съемках Высоцкого в «Живых и мертвых», в фильме, повествующем о Великой Отечественной войне, можно лишь упомянуть в нескольких словах. Такие роли в старом театре обозначались как «лицо без речей». Здесь же у него была все-таки «речь» — в две строчки — и оно, «лицо», имело название: «Веселый солдат». Правда, без имени…
