Легенда о великом соблазнителе женщин, и о том, как он был наказан Статуей — Каменным гостем — пришла к нам еще из античного мира. В печати же она впервые появилась в 1627 году, в Испании («Севильский озорник или Каменный гость» драматурга Тирео де Молины), где герой трактовался исчадием ада, прожившим свой век как никто безнравственно и потому после смерти угодившим в преисподнюю. В Англии — у Байрона — в его незавершенной сатирико-нравоописательной, очень длинной эпопее в стихах «Дон Жуан» (1818–1823) этот герой был поверхностным любителем дам, он «плыл по течению», сливаясь с любой средой, в которую попадал, и совсем не выглядел злодеем. Зато Мольер, опубликовавший своего «Дон Жуана или Каменного гостя» спустя почти полвека после Тирео де Молины (1683) снова выставил Дон Жуана омерзительнм развратником. Его не останавливали ни стены монастыря, ни одновременность встреч с дамами и даже женитьб. Так, в сцене с двумя доверчивыми простушками-пейзанками, Дон Жуан Мольера крутится, словно чорт на сковороде, вкладывая свои уверения в ухо то одной, то другой обманутой. Этот Дон Жуан не выглядит ни дворянином, ни просто мужчиной с правилами чести. Он заземлен, пошловат и категорически лишен духовности. Таков Дон Жуан Мольера. Иного мнения о Дон Жуане как о человеческом типе был великий немецкий романтик Гофман, современник Пушкина. «Великолепная, — пишет Гофман, — исполненная мощи, мужественная красота черт… странная игра надбровных мускулов на какой-то миг придает лицу мефистофельское выражение… так и кажется, что женщины, на которых он бросил взгляд, навсегда обречены ему и, покорствуя недоброй силе, стремятся навстречу собственной гибели..»
Не забудем итальянцев, где Доном Джованни несомненно является герцог Мантуанский из оперы Верди «Риголетто». Этот Дон Жуан — мотылек. Он легко перелетает с одного цветка на другой, ни о чем не задумываясь, и жесток постольку, поскольку пуст и бездушен.
Вернемся еще раз во Францию, — к гениальному Камю: «Дон Жуан переходит от женщины к женщине вовсе не из-за недостатка любви Смешно представить его себе искателем совершенной любви, вдохновленным чудесным озарением. Как раз потому, что он их любит всегда с одинаковой страстью и ото всей души, ему приходится вновь и вновь повторять это принесение себя в дар и погружаться в глубины чувств. Потому-то каждая из его возлюбленных надеется дать ему то, чего никогда и никто ему не доставлял». Дон Жуан Камю верит в загробную жизнь уже хотя бы потому, что ставит ее на карту против самого Бога. Он бросил вызов небесам ради свободы любить кого хочет и когда хочет. Он стремится жить подольше на Земле, потому что сам приговорил себя к аду, и ничего другого, кроме здешней жизни для него не будет… От этой трактовки Дон Жуана Высоцкий возьмет только одно, но очень важное: он бросит вызов небесам ради свободы любить ту, на которую он, может быть, не имел права.
Мы чуть было не позабыли еще одного из «главных» Дон Жуанов: это герой Бернарда Шоу. Он выглядит еще более абсурдным, чем у создателя теории абсурда Альбера Камю. В чем заключается абсурдность этого Дон Жуана? Он, оказывется, родился добрым, порядочным, духовной чистоты человеком. Но женщины так к нему стремились, и он так опасался кого-то из них обидеть, что отвечал взаимностью всем, кто хотел его любви. Такая вот разновидность Дон Жуана: от доброты сердечной, из человеколюбия!
В 1953 году была опубликована пьеса Макса Фриша, — швейцарского писателя, — «Дон Жуан или Любовь к геометрии», которая впоследствии шла в наших театрах. Появился, таким образом, еще один вариант: гибрид, состоявший из Дон Жуана, изжившего самого себя, и откровенного злодея, как бы сошедшего со страниц Тирео де Молины, — причина многих разбитых сердец и смертей, безжалостного и богохульствующего человека. Есть в нем что-то и от Камю. «Я вижу Дон Жуана, — писал Камю, — в келье одного из затерянных среди холмов испанских монастырей. И если он во что-нибудь всматривается через раскаленную прорезь в стене, то это не призраки канувших в прошлое возлюбленных, а, может быть, замершая в молчании равнина Испании, великолепная и бездушная земля…» Но Дон Жуан Фриша откровенно пародирует трагический образ из Камю: он хочет жить в келье, тоже в келье, но — припеваючи, тайно исчезнув из этого мира, из светской жизни. В миру же он жаждет посеять легенду о Дон Жуане, якобы унесенном в ад Каменным гостем. Кончает Дон Жуан Макса Фриша полной деградацией: он поселился отнюдь не в келье, а во дворце герцогини, бывшей проститутки из публичного дома, скучает по ней, когда она исчезает на полдня в город, чтобы — какая проза для демонического Дон Жуана! — покрасить себе волосы и… ждет от нее ребенка!
