Жеглов привык к своего рода «царствованию» в МУРе. Это, конечно, не формальное, а особого рода духовное «правление». Высоцкий показывает почти в каждом кадре такое качество своего героя. Он — начальник отдела по борьбе с бандитизмом, и этого чина так просто не добьешься, его возможно заслужить не только верной службой, но и сложной, опасной работой, которая и показывается в сериале почти беспрерывно. Успехи в сыскном деле снискали Жеглову большое уважение среди коллег, начальства. Он командует, сам выстраивает события и направляет их. Высоцкий доказывает, насколько его герою такое положение вещей давно привычно. В своем кабинете, среди группы оперативников, он чувствует себя как рыба в воде, как дома. Садится на стол, облокачивается вольно, посылает каждого на задание безапелляционным тоном, уверенным баритоном. Актер дает заметить, что возражений Жеглов не любит, они его даже раздражают, возмущают. В сцене вызова его группы на место преступления, — убийства жены Груздева, — увидев «самовольные» действия Шарапова, он готов вступить с ним в конфликт: «Ты вот что, орел, с вопросами своими премудрыми воздержись пока! Понял? Твой номер шестнадцатый, помалкивай в трубочку, ясно?» Слова эти сочинил не Высоцкий, а братья Вайнеры, ну, а сказать, перевести их из букв в звуки, проиграть их надо было актеру. И он произнес их так, будто его герой и представить себе не может, что воспоследует какое-то возражение со стороны Шарапова. «Дуйте в Лосин-ку, переройте там все вверх дном… квартирную хозяйку и сожительницу (не зарегистрированы в ЗАГСе — не жена! Здесь Жеглов истый законник.) допросите, что он делал вчера, по минутам день, потом рысью обратно». Вызывает восхищение та непринужденность актера, с какой он произнес написанный для Жеглова текст. Ну, а быстрота, командирство, верховодство? Сценарный материал дает Высоцкому богатейшую возможность для того, чтобы все эти качества, наслоившиеся в Жеглове за время долгой службы и удачных раскрытий преступлений — показать воочию, в кадре, довести их до зрительского восприятия. И этим материалом Высоцкий пользуется свободно, как жонглер, смело, как каскадер, с силой и талантом своего теперь зрелого, мощного актерского великолепия. После этой работы почти каждый режиссер мог без опаски приглашать Высоцкого на самые сложные роли, ибо с этих пор он буквально купался в игре, как в самой любимой из стихий.
И еще о безапелляционности, о самоуверенности героя. Жеглову доложили, что «Груздев просится на допрос». Ликование Жеглова, — оно во всем блеске показано актером, — кажется беспредельным. Зря, мол, Шарапов, этот чересчур старательный юнец, так упорно искал оправдательных моментов для Груздева, поверил в какой-то мере в невиновность этого человека и, значит, осмелился поставить под сомнение компетентность его, Глеба Жеглова! «Сейчас Груздев каяться начнет! — возликовал герой Высоцкого и победоносно взглянул на Шарапова. — Все! Лед тронулся! Садись, Шарапов (как школьнику…) и наблюдай!». И актер «устроил» своему герою нечто вроде ложи в театре: он взволнованно, с нескрываемым любопытством зрителя уселся в своем кресле. Сейчас будет интересный спектакль… Но не тут-то было. «Невиновного человека в тюрьме держите! — Кричит Груздев, и требует разговора… с Шараповым, наедине. Он считает Шарапова человечным, вдумчивым следователем!
