Владимир Высоцкий говорит сильно, четко. Очень красиво. Но особая, знаменитая красота его голоса не самодовлеюща, она не отрывается от образа Дон Гуана, а существует как часть его своеобразного очарования. Голос — низкий, баритональный, с волнующей, совсем небольшой хрипцой, который даже враги и завистники актера называли главным его даром. Когда Высоцкий выступал как певец, эта хрипловатость проявлялась гораздо сильнее — такова манера исполнения песен, первооткрывателем которой он явился. Но драматический актер Высоцкий говорит иначе. Он волшебно меняет интонации и каждому слову, произносимому то слитно с целой фразой, то выделяя его, — он придает особое, нужное ему выражение. Вспомним как очень образно и кратко характеризует голос Высоцкого, манеру донесения им смысла и звуков до зрителя, Леонид Филатов, его коллега по Театру на Таганке: «Это не наш шопоток!» Так фраза, которая в ином, не в его исполнении могла бы прозвучать просто, как ремарка «в сторону» — «Идет к развязке дело», — будет произнесена твердо, брошена как перчатка, как вызов судьбе. «Он бросает вызов небесам», — эти слова Альбера Камю можно прямо отнести к Дон Гуану, созданному Высоцким… Но пока вызов еще не брошен, фраза еще не вырвалась наружу.
Сцена, в которой Дон Гуан должен произнести свое истинное имя — кульминация фильма. Она длится долго, ее мучительно растягивает герой Высоцкого. Он медлит, он задает предваряющие вопросы, не торопя событий. Ведь решаясь назвать свое имя, Дон Гуан, как это должно ему казаться, идет на риск разрыва с собственной любовью, благоприятный ответ на которую он уже чувствует. Потерять завоеванное! Как Дон Диего он, во всяком случае, удостоен доверия, дружеской симпатии, а тайно ощущает и большее… Но что будет?…
Михаил Швейцер убежден, что, борец по натуре, по рождению, Дон Гуан сам строит сценарий раскрытия своего имени.
— Открыв, что он не Диего, — говорит Швейцер, — а Дон Гуан, он снова начинает с нуля, и ему это даже по душе, потому что он весь в стихии борьбы, и он хочет ее продолжения…
Так было задумано постановщиком, но, как иногда бывает, актер повернул задуманное на себя, пропустил материал через свой психофизический склад и облик, и сцена зазвучала иначе. Не по сценарию, будто бы выстроенному Дон Гуаном, а стихийно, с необычайной силой естественности, с какой человек борется за смысл существования.
Особо отметим, как изменилось, по сравнению с первыми кадрами фильма, выражение лица Дон Гуана. Из всезнающего, пресыщенного и, одновременно, неудовлетворенного, где-то даже чуть-чуть циничного, взгляд открытых, огромных глаз Высоцкого теперь полон любви и тревоги! Как бы разных два человека, — Дон Гуан в первых кадрах, и он же — в последних. Это привело в свое время Аллу Демидову в недоумение, и она обратилась к Высоцкому за разъяснением. Актер ей ответил, что если до встречи с Доной Анной его герой был грешным, бессовестным, словом, настоящим Дон Гуаном, то, увидев ее, он переродился, «Его сломала любовь!», — сказал Высоцкий. Прежнего — сломала. Но для того, чтобы возродить, воззвать к иному мироощущению! Так можно было бы продолжить ответ Высоцкого Демидовой.
…Он упорно ходит по этой огромной, слишком просторной комнате. Тишина, и прежнее сияние свечей. Его волнение достигло предела, но он продолжает ходить, оторвавшись от кресла, в котором сидел лишь минуту назад, напротив Доны Анны, и был так просто, так невероятно счастлив. А теперь им владеют мучительные сомнения, и он ходит и молчит, и снова ходит, лишь изредка задавая короткие, необходимые вопросы («Скажите мне, несчастный Дон Гуан вам незнаком?») и невольно бросая приглушенные восклицания, от которых не может удержаться (Не смею // Вы ненавидеть станете меня»; «Не желайте знать // Ужасную, убийственную тайну».)
Атмосфера нагнетается, она близка к взрыву. Но приговор все еще затягивается, да иначе и быть не может: ведь он выносится самому себе.
— Что, если б Дон Гуана вы встретили? — это уже хрупкий край над самой бездной. И актер вдруг бледнеет, перевоплощенный в созданный им образ, вобравший этот образ в себя. Вопрос задан тихим голосом.
Неожиданно Наталья Белохвостикова, этот светлый ангел в роли Анны, вдруг становится похожей на хладнокровную мстительницу, со сжатыми губами, с сузившимися глазами:
Мы знаем, что месть останется лишь абстрактным намерением, однако этого не знает Дон Гуан. Не знает, но протягивает ей кинжал, обнаженный одним взмахом его руки, и говорит без всякой аффектации, не форсируя голоса: «Дона Анна, // Где твой кинжал? вот грудь моя». Эффектная фраза, таящая в себе опасность мелодраматизма, произнесена просто, как в жизни…
Дона Анна заметалась, она в панике, она не верит, ничего не видит, не слышит. Кинжал зажат в ее руке, но рука ее беспомощна. Она ошеломлена.
