А между тем вокруг нее происходит нечто великолепное, страшное, необычное. В драматической сцене дальнейших признаний Дон Гуана в любви, в стараниях убедить Дону Анну в том, что он — не Диего, что он — Гуан, Высоцкий превзошел самого себя. Такого апофеоза актерского вдохновения и осуществления Россия, по всей видимости, не видала со времен Павла Мочалова, мочаловского Гамлета, столь подробно в свое время описанного потрясенным Белинским. Но в своем отечестве, как известно, нет пророка, и мы не склонны их узнавать даже тогда, когда они здесь, совсем рядом с нами. Но, тем не менее!..
Неизбежность возмездия Дон Гуан ощутил гораздо раньше, — у гробницы Командора, когда Статуя кивнула ему головой. Об этом он вспомнил, когда, сидя в кресле напротив Анны, наслаждался ее соседством: неожиданный, отдаленный звук грома заставил его вздрогнуть. Гром был так далек, так тих, что воспринять его могло ухо лишь очень настороженного человека, — далеко не все из сидящих в зрительном зале обратили бы на этот звук внимание, если бы актер не вздрогнул. Да, герой Высоцкого вздрогнул. Но не отступил.
Смена кадров: фигура Статуи, фигура ангела, распятие. Знаки Божьего суда нависают над Дон Гуаном.
Еще смена кадров: теперь в кадре Дон Гуан и он — кричит:
Михаил Швейцер не убоялся — и хвала ему! — в этой сцене выпустить из киноарсенала такие «силы природы», как беспрерывные раскаты грома и невероятное свечение молний, перекрещивающихся как световые пики и освещающих вечернее, минуту назад такое тихое, свидание любящих, светом более ярким, чем дневной, захватывающих в свои владения все пространство вокруг них. Постановщик верил в актерские возможности Высоцкого, в то, что актеру под силу показать трагедию своего героя в полном соответствии с этими грозными фонами, световым и звуковым, в скрещении молний на его фигуре, на лице. Герой Высоцкого в этой сцене громче, светлее, значительней сил, пришедших за тем, чтобы взять его из этого мира, теперь особенно любимого им.
Высоцкий кричит, но это не дуэт Дон Гуана и грома небесного. Это ожесточенный спор. Человек заглушает раскаты грома, он стоит, весь в полыхающих стрелах, он жестикулирует, словно одержимый дирижер, диктующий своему оркестру последовательность производимых звуков. И это уже не актер, а олицетворенное противостояние Каменному гостю, неотвратимой Судьбе, что пришла отнять у Дон Гуана Дону Анну и жизнь вместе с ней. Все грохочет, гремит, сверкает. Весь мир, кажется, сейчас рухнет, а он должен успеть сказать, что он не Диего, а Дон Гуан, и что он любит ее.
А силы мщения приближаются, они почти у порога.
Он чувствует это приближение. Но Дона Анна лишилась чувств, и ничто не может отвлечь Дон Гуана от его белокурого ангела, распростертого на полу. Прежний Дон Гуан, любовник Лауры и других женщин, непременно воспользовался бы таким, что называется, удобным моментом. Первоначально Пушкин придал было своему герою намерения чисто «донжуанского» толка. Так, в сцене после обморока Доны Анны (в черновиках А. С. Пушкина), когда она не вполне еще пришла в себя, Дон Гуан произносит: «О, как она прекрасна в этом виде // В лице томленье, взор полузакрытый // Волненье груди, бледность этих уст… (Целует ее). В окончательный вариант «Каменного гостя» такое не вошло. Великий Пушкин ощутил, что для нового Дон Гуана было бы бесконечно мало и безнравственно, — да, да, и безнравственно! — «сорвать поцелуй» у полубесчувственной Анны. Прежде всего ему нужна была ее душа, ее любовь. Высоцкий играет Дон Гуана в этой сцене растерянным, робким. Руки его тянутся к ней, но он их тотчас отдергивает от края платья той, которая для него — священна. Он не думает о своем, уже произнесенном роковом признании, он весь с ее переживаниями, он сосредоточен на сочувствии Доне Анне.
А в это время в склепе остался лишь каменный ангел и распятие. Постамент пуст — Командора здесь нет!
Дон Гуан в смятении, он торопится. Ему необходимо еще так много сказать… Сначала он пробует вернуться к первому имени, и снова начинает уверять, что он Диего (твой раб у ног твоих»), только бы она пришла в себя. Затем, когда понимает, что Дона Анна уже в сознании и восприняла его как Дон Гуана, — он признается в прошлых грехах («Так, разврата // Я долго был покорный ученик»), надеясь, может быть, получить прощение. Высоцкий говорит негромко, смущенно, — а она уже сидит в кресле и изобличает перед ним, перед этим новым Дон Гуаном его же, прежнего, «сущего демона», так хорошо известного в Мадриде.
