…Поскольку мы все вместе часто собирались, я не только слушала как Володя пел, но и бывала свидетелем тому, как он сочиняет свои песни. Я наблюдала напряженный процесс творчества и восхищалась трудолюбием и целеустремленностью автора. Условия были далеко не идеальными, но при всем шуме-гаме он умел в те молодые годы, по счастью, уходить в себя, отключаться. Кстати, — о выпивках! Ведь тоже — обвиняют! А сколько актеров пьет, снимая с себя адское напряжение после спектаклей! Гораздо больше, чем он. Он-то мог по году-два ни капли в рот не брать, тогда как они — не могут.
Я уже сказала, что Володя не относился ко мне «с распахнутой» душой потому, что как бы я его объективными достоинствами не восхищалась, но всегда принимала Люсину сторону. Поэтому мы с ним мало разговаривали. Но одну фразу я никогда не забуду: «Тебя Любимов два года ждал в свой театр». Я не стала уточнять у Юрия Петровича. Думала: если б очень была нужна, то нашел бы способ меня известить. Но вот Володя… Он уж очень любил радовать людей. Даже мимоходом кинуть такой вот букет радости, как мне о Таганке. Хотел ли мое настроение поднять или в самом деле Любимов меня ждал в своем театре? Не знаю. Подозревать можно и то, и другое!
— А что скажете о Людмиле Абрамовой, Вашей подруге?
— Многое. Она очень отличалась от нас в нашей с ней общей роммовской мастерской. Красавица, статная, высокая. С огромными серыми глазами. И взгляд… Такой взгляд, как будто она весь мир — белый свет заново для себя открывает.
Люся блистательно знала историю, философию. Ее — одну из курса — особенно ценил наш педагог-эрудит, философ Евгений Михайлович Вейцман. В конце учебы нас всех поразило то, что Люсю Абрамову, с отличием окончившую актерское отделение и уже снявшуюся в одном из фильмов, рекомендовали в аспирантуру… по кафедре философии. Событие, которое вряд ли имело аналогов в последующей истории ВГИКа. Но Люся рекомендацией не воспользовалась. К тому времени она была замужем за Володей Высоцким, у нее уже родились оба малыша… И потом — кто знает? — не угнетали ли ее мысли о подобной переквалификации, — из актрисы в педагоги по философии?
Людмила отлично владела английским языком. Это теперь стремятся овладеть языками, они нужны во многих сферах. Но в конце 50-х — начале 60-х такое встречалось очень редко, разве кто-то в педагоги себя готовил, в переводчики или в дипломаты. Люся же любила и знала язык для себя. Она могла совсем не ходить на занятия, да и что было ей там делать? — а просто во время экзамена открыть двери аудитории, сесть напротив преподавателя и, ни минуты не готовясь, сдать язык на пятерку.
Еще она знала русскую литературу. Собственно, для нее это была даже не область знаний, а стихия, в которой она чувствовала себя как рыба в воде. Гумилев, Ахматова, Цветаева… Знать наизусть сотни страниц, знать, наверное, все стихотворения Гумилева! И это в те времена, когда Николай Гумилев был полузапре-щенным в нашей, скрученной по рукам и по ногам литературе…
Как-то мы ее спросили: «Когда же ты успела так узнать Гумилева? И выучить наизусть?!». Мы — спросили как дети. Она — ответила как взрослая, как заправский философ: «Когда? Наверное, еще до моего рождения!».
В кругу Людмилы, в кольце ее знаний и воззрений я воспитывалась и становилась частью московской интеллигенции: ведь мои-то предки были из уральской деревни. Как не быть благодарной судьбе за то, что она свела меня с таким другом, с такой личностью, как Люся Абрамова. О ней, считайте, я почти ничего не рассказала. По-моему, сколько ее не открывай, до конца узнать этого человека невозможно. Может быть она и сама не знает себя…
По сходству творческой энергии, по мироощущению она напоминает мне Марину Цветаеву. Экзальтированная, непримиримая, такая яркая в жизненных проявлениях! Пусть все огнем горит, уж не говоря о том, что на сковороде, на плите может действительно все сгореть до основания, но она, если погрузилась в какой-то ей одной видимый, для нее необходимый мир, в какие-то духовные открытия, — не заметит, что творится у нее в кухне, в низменном, земном мире.
Люся до самозабвения любит природу. Мы с ней рядом дачи снимали, в Тарусе. Были как одна семья, даже няня была одна на всех наших детей. К слову сказать, второй сын Высоцких назван Никитой в честь моего мужа, кинорежиссера Никиты Георгиевича Хубова…
