И — энергична она, когда надо осуществить что-то очень интересное, и она осознает, что это зависит и от ее усилий. В конце нашей учебы во ВГИКе она вместе с Игорем Ясуловичем и Евгением Харитоновым пробивала Театр пантомимы. И доказала, что такой театр необходим и для многих зрителей и как часть нашей общей культуры. Но вот принять участие в его уже конкретной организации и пойти туда работать — не смогла. Растворилась в Володе Высоцком, в его искусстве и детях. Она ведь из тех, кто любит фанатически, себя не помня. Я думаю, что ей нужно было вообще закрыть глаза на все Володины экивоки и уж терпеть все до конца. Он ведь ее и любил, и ценил, и уважал. И на коленях просил прощения за свои провинности. Она об этом не говорит, но я-то помню, как все происходило. Как иногда все неожиданно поворачивается! В конце концов, Володя вспоминал о ней, — если вспоминал, — как о прошлом, а Людмила не смогла отодвинуть это прошлое, оно осталось рядом с ней… Что ж? Тем тоньше и богаче ее внутренний мир!
А время идет. Летит время! И у нее теперь у самой — трое внучат, и, конечно, духовным становлением они будут обязаны и своей замечательной бабушке.
Я могу ее не видеть и не слышать по два-три года. Да, да, в нашей замотанной жизни и такое случается. Но она все равно — рядом. Я вдруг снимаю телефонную трубку и звоню, как будто мы общались только вчера. Советуюсь, рассказываю о плохом, о хорошем, о работе, о замыслах. Вот когда ее не было в стране, когда она со своим мужем, Юрием Овчаренко несколько лет жила в Монголии — тогда я чувствовала ее отсутствие. Это были тягостные годы для меня, — странная пустота и ожидание того времени, когда Люся Абрамова вернется домой.
Сама Людмила вспоминает о своей жизни в Монголии, как о времени беспечальном и беззаботном. Ее муж помогал там строить большой химический комбинат, а она тоже находила для себя массу полезных дел. Оба сына к тому времени стали взрослыми, хозяйственных забот, так отягощающих жизнь в Москве — там было совсем немного. И жила она спокойно, без треволнений.
Но почему-то из Монголии Люся вернулась постаревшей, молчаливой… Ее внешний вид напоминал человека усталого, долго шедшего по пыльной дороге. Я опечалилась. Где моя Люся, феерическая, роскошная? Но вскоре мое огорчение прошло. Я поняла, что Люся, как и каждый из нас, просто шагнула в другой отрезок своей жизни. Но по поводу ее безразличия к своей внешности я все-таки сделала ей робкое замечание. Ведь даже теперь, в свои пятьдесят три года, она могла быть еще очень красивой. Но нет! «Зачем, — говорит, — я буду пытаться быть более красивой, чем мне дано? Да это, наверное, и грешно даже…»
У меня есть свой литературный театр. И я предлагала ей в нем место с высокой оплатой. Зная ее энергию, целеустремленность, весь комплекс ее качеств ей я потом с великой радостью передала бы бразды правления. Но ее позвали в Музей Высоцкого, и она ушла туда. Я оплакивала как личную потерю, когда рухнули мои планы относительно литературного театра и Людмилы. Но ей-то надо быть в том музее, где она теперь служит. В Музее Высоцкого, рядом с Володей.
— Галина Александровна, сейчас много людей, дальновидных и умных, говорят, что каждая строчка о Высоцком от тех, кто его знал, должна быть драгоценной. Вспоминается ли что-то из студенческих лет, — о Людмиле Абрамовой, с которой вместе учились, о Владимире Высоцком, с котором бывали в одних компаниях?
— Да, конечно. И я согласна с теми, кто говорит о том, что время надо ловить, иначе многое будет безвозвратно упущено. Из-за нашего невнимания к собственной культуре мы и так упустили очень многое. А это — горько.
Я помню и Высоцкого, знаю и мать его двоих сыновей Людмилу Абрамову. Я училась вместе с ней в мастерской Ромма до тех пор, пока не отстала в связи со съемками в фильме «Дикая собака Динго».
Так получилось, что снимались мы с Людмилой на «Ленфильме» в одно время. Я — в «Дикой собаке Динго», она — в «713-й просит посадку». Мы и прежде с ней очень дружили домами, до ее встречи с Высоцким. А на «Ленфильме»…
Смотрю, все чаще и чаще стали появляться Людмила и Владимир Высоцкий вместе. То в буфете, то в других студийных местах я их то и дело встречала. Тогда начиналась их совместная жизнь.
После общений на «Ленфильме» наши прерванные было встречи возобновились, — мои и моего мужа с Людмилой и Высоцким. Теперь мы встречались все вместе. До этого было другое — отдельная, независимо от Высоцкого (тогда его еще не было в поле зрения Людмилы) моя и моего мужа дружба с Людмилой. И было еще, нечто боле удивительное: дружба моего мужа с Высоцким, когда Володя не был с Людмилой знаком. Так причудливо переплелись наши четыре судьбы!
Не забуду, как мой муж, режиссер Файк Гасанов, привел к нам с бабушкой (я рано осталась сиротой и воспитывалась бабушкой) этого парня, совсем молодого Володю Высоцкого.
