«Удивительная девочка, — подумал Григорич. — Удивительная и совсем не похожая на Быдловичей. Ох, хоть бы не испортили ее». Взявши с нее слово, что она сегодня не будет мешать дедушке, Григорич дал внучке пару листиков для рисования и погрузился в работу над сценарием фильма, который назвал: "Свалка истории".
Само по себе разрушение исторических памятников деятелям и деятельницам далекого прошлого, которые своими делами заслужили столь великую честь быть увековеченными в мраморе или граните, почти всегда носит негативную политическую окраску. Кто разрушает — тот не обязательно политик или давний знакомый деятеля, который сводит теперь с ним счеты подобным не очень честным способом. Чаще всего это люди, которым до недавнего времени было абсолютно начхать на того, мимо которого они торопились на свидания, на работу или на футбол. И в принципе, никто — ни памятники людям, ни люди памятникам — никогда не переходили дорогу и как то так из года в год, из века в век вполне сносно существовали друг без друга. Никто из людей не чувствовал себя оскорбленным или гордым, что памятник этому бородачу стоит в этом городе. А памятнику вообще было наплевать, где стоять. Но вот подули ветра перемен, и кому-то стало тесно жить на одной земле с памятниками. Почему? Что произошло? Чем же заслужил безмолвный камень такую пощечину? В чем провинился? «Сколько вопросов» — размышлял Григорич, но как на них ответить? В какую сторону повернуть историю? У него не было ни малейших сомнений, что пощечина человека памятнику — это прямое оскорбление, нанесенное самой Истории, а значит это — пощечина и человеку, ибо он — ее часть. Сначала Григорич написал нечто пафосное, типа: «Прежде чем вырывать страницу истории, убедись, что на ней нет и твоей фамилии». Или что-то вроде: «Выискивая виновных в своём прошлом, рискуешь упереться в зеркало».
Перед глазами все еще стояла картинка свержения с постамента героя Великой Отечественной — маршала Победы и одержимые святой идеей лица посягателей на славное прошлое. Григоричу стало интересно, а вот деды этих молодцов, они воевали? Рассказывали ли они внукам о боях-походах, о выходе с одной гранатой навстречу колонне танков, о воздушных таранах, о последних словах, которые произносили умирающие друзья, о том, как солдаты грудью защищали матерей, жен, детей и клялись, что истребят всю нечисть и вернутся домой? Нет, наверное, не рассказывали. Интересно, а были ли эти дикари пионерами? Приходилось ли им стоять у Вечного огня и вглядываясь в пламя, видеть лица не вернувшихся с войны? Вряд ли. И чем глубже погружался Григорич в размышления, тем отчетливее понимал, что никак не обойтись без политики. Как говорится, если ты не хочешь заниматься политикой, тогда политика займется тобой. Он быстро накрапал драфт логлайна:
Потирая руки, Григорич верил, что попал в тему и отписался о том Кухаруку. Начальник киношколы не замедлил предупредить: «Будьте осторожны! Хай-концепт — отличная вещь, но ее очень легко можно загубить, если сюжет окажется предсказуемым. Обратите внимание на точки невозврата».
«Как известно их в любом фильме три — вспомнил Григорич и задумался. — Мда, придется идти точно по структуре».
Наступала ночь, Рита досматривала кино в наушниках, о чем-то базарили за стенкой Быдловичи, но Григорич ничего этого уже не слышал, кроме…. Кроме храпа своего главного героя, который начинал уже просыпаться в собственном кабинете.
«Да-да, — думал автор, — …в собственном кабинете. Именно так и заявим его, а заодно дадим читателю осмотреться в новом мире».
Под утро мэру Хрякину снились черные воздушные коты, раздутые до неуклюже гигантских размеров. Бесформенными ленивыми сомнамбулами они тяжело проплывали над спящим, вяло улыбались ему, обнажая редкие гнилые зубы, и виновато спускали на него воздух, от которого Хрякин задыхался и брезгливо отплевывался. И тогда он сам тоже начинал сдуваться и вовсю разлагаться, да так ослабел, что почувствовал: еще миг и исчезнет в никуда. Но исчезать сегодня Хрякину не хотелось. Совсем не хотелось. Даже во сне он был уверен, что в пятьдесят лет жизнь только начинается. Поэтому резко прервав кошмарный сон, он вскакивает на кожаном диванчике и хмуро оглядывается.
Хрякин
