Долго им пришлось ждать, пока Кира с Ирочкой соизволят встать — почти до двух часов дня. А проснувшись и умывшись, они первым делом спросили, что они будут кушать. Хлопотливая Рита тотчас стала запаривать кашку, варить сосиски и наливать на оладьи сметану. Еще вялые после сна девочки кое-как поковырялись в еде, оставив Риту в полном расстройстве, и молча отправились в свою комнату.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Григорич, внимательно наблюдавший всю картину. — У них родители уехали. Впрочем, может быть это шок.
— Ой, не говори ерунды, — отмахнулась полотенцем Рита и с недовольным видом стала убирать в холодильник недоедки со стола. — Просто соскучились и все.
— По кому? Быдловичи умотали всего-то два часа тому назад, когда дети спали.
Но странный феномен объяснялся легко: На фоне вечно ссорящихся родителей Кира с Ирочкой давно научились абстрагироваться и развлекать себя сами. Кира переписывалась с подругами в телефоне, а Ирочка что-нибудь рисовала или играла с куклами. Вот и теперь они молча ушли в комнату и не общаясь друг с дружкой, предались своим любимым занятиям. Для них в сущности ничего не поменялось, разве что стало вокруг тише, на них никто не кричал и не раздавал указаний. Григорич с Ритой только сейчас поняли, как проводят время внучки и очень этому огорчились. И если Рита как-то спокойно отнеслась к этому, для нее важно было, чтобы никто не ссорился и не оставался голодным, то Григоричу казалось важным не молчаливое отчуждение, а коллективное общение. Поэтому когда он с благородными помыслами зашел в комнату к внучкам, те сразу съежились и напряглись. Кира бросила косой взгляд на дедушку. В ее глазах дикого волчонка легко читался испуг, мол, стряслось что-то неординарное, а Ирочка прикрыла локтем подставку, на которой были разбросаны кусочки пластилина, из которых она что-то с большим усердием лепила, судя по тому, что в пластилине было все: стол, пол, подоконник, рот и даже волосы самой Ирочки.
— Создаешь какой-то секрет? — поинтересовался Григорич у младшенькой, поглаживая ту по плечу.
— Неа, — пробурчала Ирочка и нахмурилась. — Я просто никогда никому не показываю.
— Почему же?
Ирочка потупила глаза в стол и молчала.
— А кому это интересно? — равнодушным тоном сказала Кира, и Григорич уловил в интонации старшей внучки смесь скрытой горечи и обиды.
Все замолчали. Наконец, чтобы не усугублять удрученное настроение, Григорич решил снять напряженную паузу.
— Когда я был маленьким, я обожал лепить мушкетеров в плащах со шпагами из иголок и в шляпах с перьями, — сказал он.
— А где ты брал перья? — вяло поинтересовалась Ирочка.
— Выдергивал из уголков подушек, — улыбнулся дедушка. — У нас были тогда такие подушки. Мои мушкетеры дрались на шпагах, гуляли со своими подружками и пели песенки. А еще они жили в домике, я сам его делал.
Григорич так увлеченно говорил, что не заметил, как в голосе стали проявляться детские интонации мальчика-задаваки. Хотя может быть, просто ожило его детство, когда он еще не был Григоричем, а в игрушечные миры верил как в реальную жизнь.
— А из чего домик? — дернула Григорича за рукав Ирочка, видя, что дедушка задумался и замолчал.
— Из картонной коробки из-под маминой обуви. Я вырезал двери, окна, все разукрашивал снаружи и изнутри. Вылепливал столы, стулья, чашечки, бутылочки и много чего еще. Даже кошку с собаками лепил.
Известная собачница Ирочка не сводила глаз со рта дедушки — так интересно он рассказывал. Сняла наушники и Кира, которая тотчас вспомнила, что у них есть такая коробка. Сестры договорились вместе создать домик, а Григорич пообещал достать где-нибудь перьев. Потихоньку Ирочка убрала локоть и показала дедушке свою поделку. Она лепила снеговика, правда, из черного куска и с шарами квадратной формы, а рядом себя на санках с колесиками. Григорич одобрительно сказал:
— У тебя очень оригинальный и правильный взгляд на мир, Ирчик. Многие позавидовали бы. Молодец. Сделаешь — принеси и покажи, ладно?
Внучка живо кивнула, а Григорич вышел из комнаты, провожаемый теплыми глазами внучек.
Григорич с Ритой наслаждались реальной тишиной, которая так благотворно действовала на всех, что совершенно не хотелось накапливать отрицательной энергетики: о чем-то спорить, ругаться по пустякам или просто повышать голос. Хотелось успеть насытиться положительными эмоциями, пока не вернулись Быдловичи, а те обещали явиться уже через неделю. Однако долго побыть в тишине Григоричу не удалось — раздался телефонный звонок. Номер был неизвестен, и первой мыслью было сбросить незнакомца. Но странное чутье подсказывало обратное: «Ответь». К тому же код был российским: +7.
— Добрый вечер, — произнес молодой женский голос, но без заигрывания и лести.
— Добрый, — настороженно ответил Григорич, лихорадочно пытаясь сообразить, кто из России может ему звонить. Не Быдловичи же, в самом деле.
