— Но это значит… — сказал я.
— Да, — отозвался Кларсфельд глухо. — Меня глубоко ранил этот документ. Я несколько лет даже не хотел предавать его гласности. И только когда Барбье оказался во Франции, решил: французы должны знать.
— Но это значит, что… — опять начал я.
— Это значит, что де Голль, находясь в Ла-Пасе в 1967 году, знал, что Барбье там. И Помпиду, обращаясь к президенту Боливии после того, как мы разоблачили Барбье, тоже знал это — раньше нас. Сожалею, но таковы факты: Франция предпринимала официальные демарши, только когда тайное становилось явным.
Мы замолчали, но думали явно об одном.
— Это документ армейской спецслужбы… — сказал я.
— Хотите сказать, что его могли утаить даже от президента? Возможно, очень возможно. Как это ни плохо, это уже немного лучше… — Он засмеялся и спросил: — А помните? Ведь когда вы пришли сюда в первый раз, нас одолевали несколько другие заботы.
Да, я помнил; об этом напоминала мне и фотография на столе адвоката.
Все это было не так уж давно.
Фотографию сына Кларсфельдов (Арно) — ему и тогда, как теперь, на ней было все те же три годика, — я заметил на столе адвоката еще в мой первый визит к нему. Это было в 1978 году. Париж терроризировала фашистская банда, мстившая за разоблачение обер-штурмбанфюрера СС Иоахима Пайпера. Посреди бела дня взлетел на воздух автомобиль Кларсфельда. В машине, к счастью, никого не оказалось. Точно так же и в тот первый мой приход к нему адвокат положил на стол папку с документами: «Иоахим Пайпер». Я открыл ее. Сверху лежало написанное от руки печатными буквами такое письмо:
«Мадам Беата Кларсфельд, кто убил нашего друга Пайпера? Сначала мы подумали на коммунистов. Но у них не было никакого интереса его убивать, да они для этого и слишком трусливы. Нет-нет, это дело рук вашей дорогой Лиги[16], мадам Кларсфельд. Наша группа действия постановила следующее:
1. Вы немедленно прекращаете преследовать наших друзей, особенно Курта Лишку. Они тоже имеют «право на жизнь».
2. Вашей ноги никогда больше не будет в Германии, отныне въезд в нее вам воспрещен.
3. До 31 декабря вы переведете на счет семьи Пайпера сумму в 300 тысяч западногерманских марок. Если вы откажетесь это сделать… придется тогда семьям Клар-сфельдов и Кунцелей плакать над одной могилой… А мы обещаем не надругаться над этой могилой из уважения к вашей бедной матери, ибо она-то как раз заслуживает называться немкой».
Подпись: «Группа Иоахима Пайпера». И вместо печати — свастика.
Писем с угрозами был уже добрый десяток, и они продолжали поступать.
«Ты прячешься за спиной коммунистов, но это ты и твоя еврейская банда убили немецкого полковника. Месть не промедлит… Убирайтесь в Израиль и оставьте Францию христианам. Шарль Мейнье».
Этот Шарль Мейнье, конечно же, знает, что для Сержа Кларсфельда Франция такая же родина, как для него, а Беата не только немка, но и лютеранка… Незаметным для хозяев движением я повернул фотографию их сына так, чтобы взгляд его был устремлен не на этот страшный ворох угроз, а на окно, залитое, как на картинах импрессионистов, светом летнего парижского дня.