Позже он понял, что в центре никто не чувствовал себя в безопасности. Люди работали рядом, но никогда не были близки. Обычные беседы сводились к формальностям, а каждый лишний вопрос мог стать причиной доклада. Коллеги знали, что за ними наблюдают. Иван видел, как кто-то из сотрудников избегал прямых взглядов, как одни люди внезапно замолкали, когда рядом оказывались другие. Это было не подозрение, не страх – это была привычка жить в системе, где каждый знал, что любое слово может быть использовано против него.
На одном из собраний ему бросилось в глаза, как старший аналитик – сухопарый мужчина с глубокими морщинами на лице – говорил о ценности единства, о важности контроля, но в его голосе слышалась едва уловимая усталость. Спустя два дня он исчез. Его место занял другой человек, который говорил те же слова, но с большей уверенностью. Никто не задал вопросов, никто не упомянул его имени.
Работа шла по расписанию, отчёты составлялись, технологии совершенствовались, но теперь Иван понимал, что это был не просто исследовательский центр. Это была структура, в которой дисциплина становилась важнее разума, а лояльность – важнее самой науки.
Лиана в свою очередь работала в системе общественного распределения ресурсов, в одном из центров, отвечающих за снабжение населения. В месте, где решалась судьба ежедневного быта тысяч людей, но решалась не с позиции индивидуальных запросов, а через строго регламентированную систему расчётов. Здесь всё работало по единому алгоритму: рациональные нормы потребления, эффективное использование ресурсов, устранение любых излишеств.
Она быстро поняла, что её должность не требовала творческого подхода – здесь нельзя было предложить новую идею, обсудить варианты улучшения. Всё уже было предельно оптимизировано. На её рабочем терминале высвечивались заявки, которые она подтверждала или отклоняла, не по своему усмотрению, а согласно параметрам системы. Если семья запрашивала дополнительное покрывало, программа анализировала среднюю температуру в квартире и сравнивала её с установленными нормами. Если запрос отклонялся, то это не считалось отказом – просто система решала, что дополнительное покрывало не требуется.
Однажды перед ней появилась заявка от женщины с двумя детьми, которая просила увеличить дневной рацион на пять процентов из-за болезни младшего сына. Лиана автоматически ввела параметры в систему. Терминал выдал стандартный ответ: «Энергетическая потребность соответствует установленной норме. Запрос отклонён».
– Вы можете написать апелляцию, – сказала она женщине, которая пришла лично, хотя большинство предпочитало не делать этого.
– Это бессмысленно, – сдавленно ответила та. – Я уже писала.
Лиана посмотрела в её лицо: оно было спокойным, но в глазах мелькнула тень усталости.
– Тогда вам нужно следовать рекомендациям.
Женщина не возразила, просто кивнула и вышла. В этой системе не было места возмущению или спору, потому что каждый знал: правила неизменны, и любое отклонение от нормы воспринимается не как ошибка, а как нарушение порядка.
В перерывах Лиана говорила с коллегами. Большинство из них были довольны жизнью, или, если быть точнее, не видели смысла в недовольстве. Они верили в систему, в её справедливость и точность. Однажды за обедом её сосед по рабочему месту, невысокий мужчина с коротко стриженными светлыми волосами, заговорил о преимуществах их мира:
– У нас нет преступности, нет нищеты, нет неопределённости. Разве этого недостаточно?
– Но есть ограничения, – возразила Лиана.
– Конечно, – согласился он, – но в этом и суть. Когда нет хаоса, жить проще. Люди не гадают, что делать дальше, они знают, что их жизнь выстроена по чёткому плану.
Она не стала спорить. Это действительно был главный принцип Орд-Нока: упорядоченность, исключающая не только кризисы, но и сами предпосылки к ним.
Однако были и другие мнения. Лиана замечала, что иногда люди уходили. Они не исчезали, как инженер, пошутивший на собрании. Их увольняли, они освобождали свои квартиры, стирали записи о себе в системе. Они не покидали Орд-Нок внезапно, но стоило кому-то заговорить о том, что он собирается уехать, как становилось ясно: он уже не принадлежит этому миру.
Иммиграция в Летари или создание собственного мира было допустимо, но это был выбор без возможности возврата. Если человек покидал Орд-Нок, он терял право на возвращение.
– Они сами уходят, – сказал однажды один из сотрудников, когда Лиана спросила, почему уезжающих не пытаются удержать.
– Просто так?
– А зачем их удерживать? Если человек не хочет жить в порядке, значит, он сам выбрал хаос. В Летари они могут делать, что угодно. Но обратно не вернутся.
Он говорил без злобы, без осуждения, как о чем-то естественном. Это был ещё один закон системы – здесь никого не заставляли, но, если человек делал выбор, он должен был принять его последствия.