Она медленно подняла на него глаза, и он увидел в них не страх за себя, не сомнение, а попытку найти точку опоры в его словах, в его взгляде, в нём самом. Лиана никогда не была из тех, кто пасует перед сложностями, но в этом было что-то, что не поддавалось простому анализу, что выходило за рамки их прежней жизни.
Иван протянул руку, коснулся её пальцев, и она не отпрянула, лишь сжала его ладонь в ответ. В этом жесте не было ни паники, ни попытки удержать: только немой сигнал – она останется с ним, какой бы выбор он ни сделал.
Лиана сжала его руку крепче, будто боялась, что если ослабит хватку, он растворится и исчезнет в этом новом знании, в этой внезапно открывшейся правде, которая казалась ей чужеродной, но в то же время неоспоримой. Иван видел, как её мысли движутся стремительно, перескакивая с одного вывода на другой, пытаясь обрести хоть какую-то опору в том, что ещё недавно казалось таким ясным.
– Если всё это правда, если ты действительно не один из нас, – она проговорила медленно, каждое слово звучало натянуто, словно произнесённое через силу, – значит ли это, что твоя жизнь принадлежит им?
Он почувствовал, как внутри что-то болезненно дрогнуло.
– Я не знаю, – ответил он, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость, которую он не мог скрыть. – Я не могу отвернуться, Лиана. Не могу просто сказать, что это неважно, потому что теперь всё, что я делал раньше, кажется незначительным.
Лиана смотрела на него, изучая, словно пытаясь разглядеть в его чертах что-то, что она упустила, что не замечала прежде.
– Но что, если это их судьба? – она вздрогнула, но не отвела взгляда. – Что, если ты не можешь изменить того, что уже случилось? Может быть, твой народ погиб не просто так? Может быть, этот мир не оставил их не потому, что ты должен что-то исправить, а потому, что так было нужно?
Иван нахмурился.
– Ты говоришь, как они, – сказал он, чувствуя, как в нём медленно нарастает внутренний протест. – Как те, кто верит, что всё происходит по воле случая или попросту предначертано свыше. Но если так, то зачем я выжил? Почему не умер, как они? Почему болезнь не забрала меня?
Лиана покачала головой, и её дыхание стало чуть сбивчивым.
– Ты ищешь ответы, но ответы не всегда означают истину. Иногда они просто удобны, потому что нам страшно остаться в неизвестности.
Она высвободила свою ладонь, провела пальцами по виску, словно пытаясь сбросить нарастающее напряжение.
– Я не хочу терять тебя, – произнесла она так тихо, что ему пришлось наклониться ближе, чтобы услышать. – Я не хочу однажды проснуться и понять, что ты стал кем-то другим, что я не могу узнать тебя, что ты принадлежишь чему-то, чего я не понимаю.
Иван медленно выдохнул, чувствуя, как её слова проникают в самую суть его сомнений.
– А если я уже изменился? – спросил он.
Она посмотрела на него внимательно, и вместо тревоги в её глазах появилось что-то другое – твёрдость, решимость, осознание.
– Тогда я изменюсь вместе с тобой, – сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни сомнений, только уверенность. – Если ты теперь севанторец, значит, и я стану севанторийкой. Севантор дал нам свободу, и мы должны защищать свою новую родину.
Иван моргнул, словно не сразу поверил услышанному, но в глубине души почувствовал, как её слова становятся опорой в этом зыбком, изменившемся мире. Лиана снова взяла его за руку, но теперь её прикосновение было полным силы. Она не просто обещала быть рядом: она уже сделала выбор. И этот выбор был окончательным.
Лиана спала. Дыхание было ровным, глубоким, пронизанным той абсолютной расслабленностью, что бывает только в минуты безмятежного, ничем не потревоженного покоя. Он чувствовал её тепло рядом, слушал размеренный ритм её вдохов, и какое-то время это умиротворяло его, будто волны прибоя, плавно накатывающие на берег, чтобы затем бесследно исчезнуть, оставляя лишь следы в песке.
Её тёмные волосы, рассыпавшиеся по подушке, были похожи на разветвлённые реки, текущие в бесконечность, пересекающие границы сна и реальности. Иван наблюдал за ней, за каждым едва уловимым движением, за лёгкими тенями на её лице, казавшимися осколками лунного света, пробивающегося сквозь плотные слои ночи.
И всё же, несмотря на это мнимое спокойствие, внутри него разгоралось странное чувство. Сначала едва ощутимое, будто слабый отголосок далёкой грозы, оно постепенно набирало силу, становясь всё более явственным, заполняя собой всё пространство сознания.
Он не мог сказать, что именно его тревожило, не мог найти логического объяснения этому ощущению, но оно было слишком сильным, чтобы просто отмахнуться, как от случайной мысли. Тишина, ещё минуту назад казавшаяся ему живой, тёплой и уютной, теперь внезапно приобрела напряжённый, почти зловещий оттенок, как будто внутри неё скрылось нечто, что только и ждало удобного момента, чтобы проявить себя.