Они не сразу поняли, когда именно настала эта тишина. Сначала был рёв двигателей, давящий на барабанные перепонки, пробивающийся сквозь гул крови в висках, затем удары снаружи, словно чьи-то тяжёлые конечности всё ещё пытались прорваться внутрь, затем приглушённые шумы, похожие на треск растягивающейся материи, как если бы пространство само не хотело их отпускать, но спустя несколько секунд всё стихло, и осталась только глухая, давящая пустота, заполненная их дыханием и стуком сердец.
Иван прижимался спиной к металлической переборке. Его руки всё ещё были напряжены, пальцы сжимали бесполезное теперь оружие, а в глазах застыли страх, недоверие, неготовность принять, что всё действительно закончилось. Лиана стояла напротив: её плечи тяжело поднимались и опускались, дыхание оставалось сбивчивым. У неё глазах мелькал тот же страх, то же ощущение нереальности происходящего, только в нём уже сквозило осознание, что выбора у них больше нет, что они остались вдвоём.
Их взгляды встретились. В этот миг между ними больше не было слов, потому что язык был бессмысленным, потому что слова не могли выразить ни ужаса, ни облегчения, ни той звенящей пустоты, которая медленно проникала внутрь, вытесняя последние остатки адреналина, заменяя их чем-то более глубоким, более пугающим. Они действительно выбрались. Они действительно живы. Но теперь остались только они.
Лиана сделала шаг вперёд, сначала медленно, затем быстрее, как будто пересекала невидимую грань, как будто преодолевала последнее сопротивление, которое сковывало её движения, удерживало её на месте. Она не думала и не колебалась. Не попыталась осмыслить происходящее – просто сорвалась с места, схватила его за ворот, вцепилась в него так, как будто только он был сейчас реальным, как будто только его тепло могло вытеснить из неё остатки ужаса.
Её губы прижались к его губам с отчаянием, в котором не было ни нежности, ни просьбы, ни осторожности. Это не было поцелуем ради удовольствия, это было столкновение. Слияние – подтверждение того, что они ещё существуют, что их тела всё ещё здесь, что они не стали оболочками, высушенными, оставленными в сети.
Иван не отстранился – он ответил. Его пальцы сомкнулись на девичьих плечах, затем скользнули по спине, сжали её, прижимая к себе сильнее, ближе, как будто между ними могла остаться пустота, способная снова их разделить. Их дыхание смешалось, сердца бешено колотились, а тела искали друг в друге спасение, границу, за которую они не хотели переступать, но которая теперь стала единственным, что связывало их с жизнью.
Им не нужны были слова. Им не нужен был смысл.
Они не искали объяснений и не задумывались, что будет дальше, потому что «дальше» могло и не существовать. Они остались вдвоём, в этом замкнутом пространстве, среди металла и бесконечной тьмы, среди мёртвых звёзд и холода, который окружал их со всех сторон.
Они не могли позволить пустоте завладеть ими. Их тела сами знали, что делать.
Люди двигались, не задумываясь и не анализируя. Они не пытались осмыслить происходящее, словно инстинкты взяли верх, словно сознание отступило, уступив место чему-то более древнему, более сильному, чем страх, память, или боль. Их руки метались, рвали ткань, сбрасывали с себя всё лишнее, всё, что мешало, что ещё связывало их с реальностью, которую они покинули, с миром, который их предал, с прошлым, которого больше не существовало.
Одежда падала на пол капсулы, скомканная, ненужная, потерявшая смысл в этом маленьком, замкнутом мире, где остались только они, только их дыхание, только их тела, совершенные в своей уязвимости, в своей свободе, в своей отчаянной жажде ощущать друг друга. Они больше не прятались за тканью, не отгораживались от прикосновений, не боялись границ, потому что границы исчезли, потому что между ними не осталось ничего, кроме бесконечного, всепоглощающего стремления быть ближе, раствориться друг в друге и сбежать от пустоты, которая ждала снаружи.
Они были живыми. Они были совершенными. Они были последними.
Их тела сплелись среди мигающих панелей, среди теней, которые отбрасывал мерцающий свет аварийного освещения, среди тишины, наполненной только их дыханием, тяжёлым, прерывистым, насыщенным отчаянием, страхом, жаждой жизни. Пол капсулы был холодным, но они не чувствовали этого – единственное, что существовало сейчас, это тепло друг друга, их дрожащие пальцы, их напряжённые мышцы, их взгляды, наполненные не просто желанием, а чем-то большим, чем просто инстинкт.
Они не думали, не пытались искать смысла в том, что делали. Они не пробовали оправдать это страхом, не старались объяснить себе, что это лишь порыв, бегство, отчаянная попытка забыть всё, что было там, внизу. Они просто остались в живых. Здесь, сейчас, вместе, в этом последнем уголке жизни среди бесконечной, ледяной пустоты, которая окружала их со всех сторон.