Едва Бальмис закончил составлять регламент поддержания вакцинной цепочки в Маниле, как снова заболел, словно его организм отказывался служить по завершении основной миссии. Измученный хроническим кровавым поносом и лихорадкой, Бальмис провел несколько дней между жизнью и смертью. В горячечном бреду он вел бессвязные речи о былых битвах за организацию и снабжение экспедиции, о разочарованиях, постигших его в Пуэрто-Рико и Новой Испании, о подстроенной капитаном Креспо ловушке… Исабель каждый день с утра до вечера сидела у постели больного в одной из комнат ректората, куда определили Бальмиса. Для него Исабель была лучшей и самой опытной сиделкой, какую только возможно представить. Она старалась успокоить его, говоря, что работа продолжается силами санитаров и фельдшеров; она обтирала ему лоб полотенцем, смоченным отваром ромашки, пока не появлялся лечащий врач и не пускал больному кровь или не ставил клизму с настоем опия. Но ни пиявки, ни лекарства, ни зелья не приносили желанного облегчения.
Бальмис настолько ослаб, что монашки потребовали священника, чтобы он соборовал страдальца. Но тут Исабель решительно воспротивилась, так как заподозрила, что причиной недуга стал упадок бойцовского духа Бальмиса. Они обогнули половину земного шара с горсткой детей во имя спасения тысяч жизней, и момент, когда начальник мог себе позволить сойти с дистанции, еще не настал. Опыт Исабель в обращении с больными подсказывал, что в душе его еще теплится пламя жизни. Следовало лишь ухаживать за ним, держать под рукой целительные листья гуайябы, поить крепким лимонадом с крахмалом, кормить бульоном со шпинатом и чесноком, молиться, ждать, чтобы он оправился от этой первой атаки старости, и не портить ему настроение, пугая смертью. Непреклонность Исабель удивила монашек – некоторые даже стали возмущаться, – потому что до того времени она держалась очень покладисто и сговорчиво.
И действительно, в течение мая Бальмис потихоньку начал возвращаться к жизни, как и предсказывала Исабель. Он набрался достаточно сил, чтобы вести недлинные беседы и строить планы на будущее. От него остались лишь кожа да кости, воспаленные глаза лихорадочно блестели, а дыхание со свистом вырывалось из груди. Стояло жаркое время года, и Исабель обмахивала Бальмиса веером, а доктор между тем растолковывал ей, как лучше организовать возвращение вместе с детьми в Мексику. Исабель отчаянно хотела вернуться, хотя ее и пугала мысль о плавании на галеоне.
– Вам не стоит беспокоиться, на обратном пути капитаном будет не Креспо, а другой человек, о котором мне очень хорошо отзывались. И доктор Гутьеррес поедет с вами.
Возникла пауза. Исабель смотрела в окно; ветер гнул пальмы, а нависшие хмурые тучи готовы были разразиться ливнем.
– А в Новой Испании вы собираетесь снова работать в больнице Пуэблы?
– Не знаю, – отвечала Исабель.
И это было правдой. Исабель не знала, как станет жить дальше. Все эти месяцы она размышляла о своем будущем и не видела выхода. С одной стороны, ей хотелось, чтобы сын продолжил учебу; с другой, она понимала, что не сможет остаться в Пуэбле. Путешествие не помогло ей забыть дона Рикардо, скорее, напротив. Исабель цеплялась за воспоминания, как тонущий хватается за проплывающую мимо доску. Она видела его в каждом из одетых в сутану прелатов, входящих в монастыри и церкви Интрамуроса. Утешением служила мысль, что, по крайней мере, ей посчастливилось изведать любовь, пусть и один раз в жизни; юношеское увлечение Бенито Велесом и платоническое чувство к Сальвани остались так далеко позади, что она уже не считала их проявлением подлинной страсти. За вспышку счастья, испытанную с епископом Пуэблы, ей приходится дорого платить сейчас, когда она осталась наедине с судьбой.
– Возвращайтесь в Испанию и получите свою долю славы, вы ее заслужили.
– В Ла-Корунью?
– Нет, в Мадрид; я смогу выхлопотать для вас хорошее жилье и работу в больнице. А Бенито и Кандидо продолжат учебу.
– В Испании я всегда буду считаться паршивой овцой.
– Нет. То, что вы совершили, полностью искупает ваш грех, я говорил вам сотни раз. Вы должны мне поверить.
Но красноречие Бальмиса ее не трогало. Как она может ему поверить, если он не знает ее тайны? Но слова доктора заставили ее задуматься. Бальмис так горячо настаивал, что в конце концов Исабель уступила:
– Мне нужно время, доктор. Может статься, я и поеду в Мадрид.
Чем больше Бальмис узнавал Исабель, тем в большее восхищение приходил. Он не сразу понял, что в ее лице он обрел великолепного друга, способного разделить его интересы и заботы; помимо того, она терпела перепады его настроения, деспотический характер, напористую манеру речи, несправедливость и маниакальную страсть к порядку. В своем эгоцентризме Бальмис полагал, будто Исабель ослеплена его величием и, в конечном итоге, ему удастся уговорить ее вернуться вместе с ним в Испанию.