В действительности Сальвани отдавал себе отчет в том, что впереди лежит еще огромная неохваченная территория, что сам он не в состоянии ни продолжать путешествие, ни вернуться в Испанию. Он находился в тупике. Единственным доступным решением было получить должность в Америке, выбрать себе место с умеренным и здоровым климатом, при этом относительно сухим, и доживать остаток дней в одиночестве, но с достоинством, полностью оборвав связь с Филантропической экспедицией. Вдобавок к тому, что на реке Магдалена он ослеп на один глаз, в горах он вывихнул запястье, и оно потеряло подвижность.
– Теперь я могу только вакцинировать и писать, – говорил Сальвани.
Он обратился к министру Хосе Кабальеро, прося удовлетворить его ходатайство в связи с тем, что слишком болен для того, чтобы возвращаться в Испанию. Но ответа не последовало. Сальвани решил, что власти, встревоженные стремительно ухудшавшейся политической обстановкой и грозящим вторжением Наполеона, сочли его просьбу не заслуживающей внимания. Однако он продолжал отправлять послания, все более и более безнадежные, настойчиво требуя, чтобы монархия назначила его на какой-нибудь ответственный пост, который позволит ему восстановить здоровье и устроить свою жизнь.
Но что же делать, пока Мадрид не удостаивает его ответом? Что делать, если он откажется от работы в экспедиции? Перестать получать положенное жалование и медленно умирать с голоду в каком-нибудь городе на Андском плато? Спуститься на побережье и вымолить себе должность в университете Лимы? Несколько дней Сальвани обдумывал сложившуюся ситуацию. Было ясно, что невозможно и дальше игнорировать недуг. Сколько ему осталось жить? Неделю, год, два, десять? Ему уже столько раз удавалось оправиться после очередного приступа, что он привык уживаться с болезнью, как с капризной и суровой подругой, которая в самый последний момент всегда прощает его. Он не сомневался, что после нового кризиса обязательно встанет на ноги. Жажда жизни, страстная увлеченность работой, безграничная любознательность и целеустремленность, подпитывающая сильный дух, – все это составляло стержень его существования и заставляло двигаться вперед. Но сейчас он задавал себе вопрос: «До каких пор это продлится? Не лучше ли продолжить деятельность по профилактике оспы, чем удалиться от мира и ждать смерти? Если уже развеялась мечта о новой встрече с Исабель, то какой смысл переезжать в солнечный сухой край? Не лучше ли идти до конца, погибнуть, спасая других, отдать свою жизнь во имя здоровья человечества?» Из Ла-Паса своей изувеченной рукой он написал в Испанию, уведомляя, что продолжит работу в экспедиции и собирается направиться в Буэнос-Айрес.
«Магеллан» отнюдь не был кораблем, специально оснащенным для работы экспедиции; он предназначался для пассажиров и был переполнен: военные, купцы, семьдесят пять монахов, Бальмис, шестеро его помощников, больше двадцати детей и команда. В трюмах громоздились горы разномастных тюков и штабели ящиков – в первую очередь, серебро от продажи восточных товаров, еще серебро для выплаты жалования чиновникам на островах, золото в слитках, чеканная монета, кармин из Оахаки, какао, кофе, ваниль, сахар, швейные иглы, мыло, игральные карты и сомбреро. Для размещения этого огромного груза пришлось потеснить пассажиров.
– Дети не смогут здесь спать, – заявила Исабель.
– Ничего не поделаешь, придется. Другого места нет. Приказ капитана.
Подобное закручивание гаек определенно имело целью лишний раз показать, насколько мало для властей значит экспедиция и ее самые уязвимые участники. Малышей заставили спать в кубрике рядом с пороховым погребом на корме нижней палубы, где обычно хранилось имущество боцмана. Место было неимоверно загаженным. Ни коек, ни гамаков им не предоставили, и Исабель как могла уложила их на полу; там они и спали – вповалку, перекатываясь и натыкаясь друг на друга во время качки. Порой кто-то из детей просыпался с воплем ужаса, потому что мимо него в поисках съестного пробегала огромная крыса.
– Детей кормят мясом коров, павших от болезни, – возмущалась Исабель.
– Не только детей, – посетовал Бальмис, – подозреваю, что и нас тоже. Но им дают фасоль, чечевицу, иногда перепадают сласти, так?
– Они терпят только потому, что слишком кроткие и безответные, а иногда их спасает милосердие пассажиров, которые делятся с ними галетами.
– Наша пища немногим лучше.
– И вы не собираетесь ничего предпринимать?
– Нет, конечно, собираюсь… – Бальмис замялся, пораженный воинственным тоном Исабель.
По правде, Бальмис устал сражаться с такими людьми, как вице-король или Креспо, раз за разом разбивать себе лоб об одну и ту же стену. У него кончились силы. Но Исабель, пылая негодованием, знала, как заставить его действовать.
– Вам известно, сколько заплатили за проезд пассажиры, занимающие каюты на корме на верхней палубе, самые лучшие?
– Больше, чем мы.