– Это было потрясающее предприятие, – заключил монарх, – и я рад, что мне выпала честь стать его вдохновителем. Возможно, память об этом деянии и не сохранится в веках – людям присуще чаще вспоминать о военных победах или об альковных тайнах, нежели о подвигах во имя всего человечества, – но скоро настанет час, когда придется держать ответ перед Всевышним, и в глубине сердца я уверен, что эта экспедиция нам зачтется. – Тут Бальмис заморгал и пару раз дернул шеей. – Даю вам слово, Бальмис, что не оставлю без внимания вашу просьбу о судьбе этих ребятишек.
И вновь Бальмис подумал об Исабель, о том, как она гордилась бы, что ему удалось добиться от короля подобной милости. Если бы не мысли о ней, скорее всего, он и вовсе не стал бы просить за детей, забыв об их существовании. Его думы обратились к любви: само это слово всегда казалось ему излишне слащавым, но сейчас он начал понимать, как сильно любовь способна изменить этот мир.
Затем настал черед поздравительных речей. Мануэль Годой превознес успех космополитической и филантропической экспедиции, которая прославит в веках память о благодетельном царствовании Карла IV. Министр Хосе Кабальеро поблагодарил Бальмиса от лица всего человечества за верную службу, способствовавшую укреплению доброго имени Испании, добавив: «Эта экспедиция делает честь испанской медицине в такой же степени, как открытие Америки Колумбом увенчало лаврами нашу политику и воинское искусство». Это был тот миг славы, о котором Бальмис мечтал с детства. Ему пришло в голову, что этот триумф равноценен личному бессмертию, ибо память о нем останется навсегда. Теперь доктор знал, что людская слава – лишь дуновение изменчивого ветра, как писал Данте…
После мгновения славы на Бальмиса вновь обрушилось одиночество. Он вернулся домой; у него было чем заняться, чтобы не поддаться унынию. Настало время подбить счета и постараться возместить средства, выложенные из собственного кармана. Благодаря своей легендарной настойчивости Бальмис все-таки добился, чтобы суд обязал капитана Анхеля Креспо вернуть ему переплаченные восемь тысяч шестьсот песо. Эта победа принесла ему глубокое удовлетворение и вдохновила на новые свершения.
– Он развил такую бурную деятельность, что я не понимаю, как он все успевает, – говорил его друг и коллега Руис де Лусурриага, с которым в свое время они горячо защищали изобретение Дженнера в научных кругах Мадрида.
Бальмис представил в Государственную канцелярию составленный им китайско-испанский словарь, параллельно организовав в Ботаническом саду пересадку благополучно переживших плавание растений из Китая. Король даровал ему титул придворного лейб-медика, сохранив за ним звание начальника экспедиции. Бальмис запросил у Гутьерреса, который остался в Мексике, отчет о продвижении прививочной кампании на территории Новой Испании после его отъезда с Филлипин, а также посоветовал ему возвращаться в Испанию. Сальвани он тоже отправил подобное письмо с требованием прислать ему доклад о своей работе.
– Что вам известно о Сальвани? – часто спрашивали его.
– Ничего. Он не удостоил меня ответом. Даже не знаю, продолжает ли он вакцинировать. И до тех пор, пока я это не выясню, я не могу считать экспедицию оконченной.
Больница Пуэблы, декабрь 1810 года.
– Сеньора, там внизу вас ждет человек, сказал, что вы его знаете.
– А он назвал свое имя?
– Нет, он не хочет говорить. Намекнул, что кто-то очень близкий. Надеется сделать сюрприз.
Исабель вымыла руки и вышла из процедурной. «Кто бы это мог быть? – подумала она. – Гутьеррес или Пастор, друзья по экспедиции, с которыми мы столько дней проработали на Филиппинах?» Она знала, что оба остались жить в Мексике; одному просто понравились эти места, другой же не мог вернуться в Испанию из-за наполеоновского вторжения. Но они бы не стали устраивать подобные сюрпризы. Бальмис? Пожалуй, от Бальмиса можно было этого ожидать. Собственно, от Бальмиса можно было ждать чего угодно. Исабель не удивилась бы, если бы он заявился в больницу с вереницей детишек, готовых ринуться в бой, и с головой, кишащей идеями, как мальки в садке.
Но мужчина, встретивший ее внизу, был ей незнаком. Она не сразу его вспомнила, а когда узнала, ее охватила паника. Внезапно перед внутренним взором замелькали самые тяжелые испытания в ее жизни; воспоминания об отчаянии, в которое вверг ее этот мужчина, всплыли в памяти, как утопленник, вынесенный волной из морских глубин.
– Ты меня не узнаешь? Я Бенито.
Исабель попыталась открыть рот, но с губ не слетело ни слова.
– Я так изменился?
– Ну да…
Это был Бенито Велес, отец ее ребенка. Человек, обманувший ее и отбросивший, как ненужную ветошь. Исабель, очнувшись от ступора, поинтересовалась:
– Тебе не кажется, что ты слегка запоздал?
– Я всегда хотел вернуться к тебе, да все никак не получалось.
– Это ведь ты рассовывал конверты с прядками волос в стены Ла-Коруньи, прося моей руки?
Бенито потупился, сморщившись.
– Да, я. Мне очень жаль. Я много слышал о тебе, не только в Пуэбле, но и в Мехико.
– Понятно.