Эта работа состояла в том, что приходилось кроить рубахи и пеленки из старых простыней, штопать и латать штаны и куртки, пришивать оторванные шнурки и пуговицы. Несмотря на эти дополнительные труды, Исабель была довольна и не роптала. Иногда она с ностальгией вспоминала удобное и приятное житье в особняке Ихоса, но не жаловалась на судьбу: наверное, к лучшему, что у нее не хватало времени на себя.
Очень скоро она начала воспринимать всех детишек в приюте как своих собственных. Ее поражала их способность к выживанию. Три четверти подкидышей погибали в первые три дня; были периоды, когда смертность подскакивала до девяноста или даже ста процентов: никому не удавалось выжить. Поначалу Исабель встревоженно рассказывала об этом доктору Поссе, будто он мог чем-то помочь:
– Они поступают в очень плохом состоянии, доктор. С раздавленной головой, все тело в парше, пупок развязан. Из дальних деревень их несут в корзинках или даже в седельных сумках.
Врачу это было прекрасно известно, поскольку он регулярно посещал благотворительные заведения. Смерть уносила столько жизней, что целых две похоронных конторы в Ла-Корунье занимались исключительно погребением детей и подростков. Для благородных семейств всегда был наготове катафалк Славы – барочная карета белого цвета, вызывавшая живое любопытство в народе. Мертвых подкидышей хоронили там же, где и бедноту, – в церковном дворе.
Впавшие в безнадежное отчаяние матери приносили своих детей по ночам, чтобы не быть узнанными. Исабель, вынужденная заменять вечно жалующуюся на здоровье монахиню, вначале слышала шаги на улице, затем плач ребенка в «торно» – специальном лотке с вращающимся механизмом, а вслед за этим раздавался плач матери, которой, возможно, не суждено больше увидеть своего сына, и на прощание – скрип лотка при повороте и веселый перезвон колокольчика, возвещавшего о прибытии очередного младенца. С другой стороны, изнутри здания, Исабель принимала это дитя позора и нищеты.
Некоторых доставляли уже крещеными, остальным же, в соответствии с уставом, давали имя по святцам. Большинство младенцев были завернуты в обычные тряпки, а иногда просто в салфетку, кусок шали или лист календаря; девятнадцатого марта 1800 года в лотке обнаружилась шляпа с голым ребенком внутри. Его назвали Хосе. Иногда детей приносили не матери, а кто-то, кому посчастливилось найти брошенного ребенка в загоне для скота, на сеновале, у родника или в куче навоза, и этот человек брал на себя труд доставить младенца в приют. Однажды трехлетнего малыша привел случайный прихожанин: он обнаружил на паперти церкви Святого Николаса мальчика со связанными ногами – чтобы не бросился вдогонку за родителями. При некоторых детях находились записки с указанием имени, происхождения, даты рождения или крещения: «Хуан Перес, сын честных бедняков, скоро исполнится год», и в конце следовала просьба: «Покормите его, потому что он давно не ел». А у малыша Висенте-Мария, которого подкинули тринадцатого мая 1800 года, была обнаружена привязанная к уху ленточка с обещанием, что папа и мама вернутся за ним, когда их дела поправятся; помимо того, прилагалось весьма щедрое подаяние «на помощь в его воспитании». Какой же должна была быть нищета в этих семьях, если родители искренне считали, что приютская жизнь предпочтительнее домашнего очага?
Исабель гладила этих несчастных подкидышей, раздевая их и осматривая каждый сантиметр их кожи в поисках следов дурного обращения, как это случилось с одной девчушкой – ее лицо было покрыто синяками, а тело усеяно кровоподтеками, – или же признаков заражения оспой или сифилисом: в этом случае она передавала ребенка врачам больницы. Эти младенцы были заведомо обречены на скорую смерть, поскольку из-за опасности распространения болезни им не полагалось кормилицы; вместо грудного молока им давали скудную замену в виде козьего, и они угасали в считаные дни. Тех, кто преодолевал эту первую ступень отбора, крестили и передавали кормилицам. Однако приписанные к приюту кормилицы были перегружены сверх всякой меры, каждая из них кормила до шестерых детишек, и Исабель прибегла к тому, что называлось «кормлением по найму». Впоследствии она с ужасом узнавала о чудовищных случаях обмана и злоупотреблений со стороны этих женщин, которые за ежемесячную плату в тридцать реалов разбирали младенцев по домам. Выяснилось, что некоторые из них просто не заботились о подкидышах, позволяя им умереть и не сообщая об их кончине, чтобы продолжать получать деньги; другие возвращали в приют совсем не того ребенка, которого забирали; третьи морили приемышей голодом, чтобы собственному ребенку доставалось побольше молока. Еще всплыл совершенно нелепый случай: одна родительница, подбросив сына в приютский лоток, чтобы скрыть свое положение, забрала его потом в качестве наемной кормилицы и таким образом стала получать жалкое содержание, которое приют платил за каждого взятого на воспитание ребенка.