Устав от всей этой лжи, Исабель решила ввести то же правило, что действовало в сиротском доме Сантьяго – клеймение, способ унизительный и жестокий. Она попросила хирурга, чтобы он всем вновь поступающим младенцам делал надрез на руке, достаточно глубокий, чтобы оставить шрам. После этого подкидыш обретал некую личную защиту на все время, пока он окончательно не покидал приют, иными словами, лет до десяти-четырнадцати.
Даже если это и не соответствовало действительности, Исабель воспринимала свою новую работу как своего рода освобождение. Конечно, воспитание детей состоятельных родителей и забота о горстке никому не нужных подкидышей – вещи несопоставимо разные. Но в жизни Исабель эта перемена означала стремительный взлет, способный помочь обелить репутацию. Она испытывала болезненное стремление доказать, что она достойна доверия и что ее честь восстановлена; однако не существовало способа излечить ее самую глубокую боль – клеймо незаконнорожденного, которое ее сын обречен носить всю жизнь без надежды от него избавиться. Как горько ей было, когда Бенито возвращался домой в слезах, потому что на улице дети издевались над ним и кричали ему непристойности! Мальчик начал сильно заикаться. Доктор Поссе объяснял заикание тем, что учителя заставляли Бенито все делать правой рукой, хотя в действительности он был левшой, но Исабель была уверена, что виной этому травля, которой его подвергали.
– Ма… ма, ма… ма, меня обозвали у… ублю…
– Успокойся, Бенито, не продолжай, – твердила ему Исабель, обнимая сына и дрожа от ярости.
Летняя резиденция Ла-Гранха-де-Сан-Ильдефонсо, четвертое ноября 1802 года. Ранний снегопад застал королевскую семью за городом незадолго до запланированного переезда во дворец Аранхуэс, где, как обычно, им предстояло провести зиму: тамошний климат намного мягче, чем в горах Сеговии.
– Годой, – обратился Карл IV к своему фавориту и доверенному лицу[33], – я настаиваю: мне хочется продлить свое пребывание в Ла-Гранхе.
– В такую-то погоду, Ваше Величество?
– До дня моих именин.
– И вы собираетесь соблюсти традицию и открыть для народа дворцовые сады… в такие холода?
– Народ намного легче переносит ненастье, чем нарушение традиций.
Мануэлю Годою была прекрасно известна еще одна важная причина, по которой король стремился задержаться в Ла-Гранхе. От своего отца, Карла III, монарх унаследовал страсть к охоте и предавался ей каждый день с восхода до заката, причем даже в те времена, когда этого не позволяли его государственные обязанности.
В день тезоименитства Карл IV приблизился к окну второго этажа. Народ заполнил великолепные ухоженные сады, прогуливаясь вокруг фонтанов, которые оживляли застывший пейзаж и силуэты припорошенных снегом темных, почти черных елей.
– Вот видите, я был прав! Взгляните-ка на эту толпу.
Когда посетители безошибочно узнали короля – прямой профиль, внушительный живот – в стоящей за стеклом фигуре, они разразились приветственными криками и аплодисментами.
– Да здравствует король!
– Многая лета!
Карл IV приветствовал подданных по обыкновению небрежным взмахом руки. Несколько секунд он наблюдал за гостями. Как и всегда, они зачарованно любовались игрой фонтанных струй. Карл вспомнил, как множество раз он отмечал именины в этом дворце вместе со своим отцом, Карлом III – таким серьезным, таким важным. Умирая, родитель оставил сыну нескончаемый список советов и наставлений; наследник, в силу своего кроткого и безвольного характера, честно старался следовать им, но потом времена изменились, и сейчас им двигали совсем иные интересы, ему хотелось поступать по-своему.
– В юности, после обязательного приветствия, я любил незаметно наблюдать за людьми из маленького окошка в глубине помещения, – рассказывал он Годою. – И когда в цветниках собиралось побольше народа, я шел и включал фонтан… Ха-ха-ха! Можно было лопнуть от смеха – все машут руками, вертят головами, не понимая, почему промокли.