Через большие окна своих домов жители Ла-Коруньи наблюдали за необычной процессией: приютские подкидыши, превратившиеся в героев, шествовали строем под предводительством архиепископа и городских властей. Проходя по улице Реал, Исабель бросила взгляд на дом, где проработала столько лет, и ей показалось, что за солнечными бликами на стекле она различает у окна силуэт доньи Марии-Хосефы. Исабель помахала ей рукой, хотя знала, что госпожа уже почти ослепла из-за оспы. Каково же было ее удивление, когда хозяйка ответила на ее приветствие! Быть может, это простое совпадение? Исабель решила, что Мария-Хосефа их видит – если не глазами, то сердцем.
В порту городские чиновники не отказали себе в удовольствии выступить с многословными цветистыми речами:
– Вы увидите далекие земли, посетите удивительные места, познакомитесь с необычной культурой, переживете поразительные приключения, встретите нуждающихся и бедствующих; за то, что вы для них совершите, Господь вознаградит вас сторицей.
Звучали здравицы в честь короля, Бальмиса, экспедиции. Ветер усиливался – один из поводов назначить отплытие на этот день, – официальные речи едва были слышны, и дети начали выказывать беспокойство. Одни уже проголодались, другие не могли долго стоять на месте и начали развлекаться, бросая шапки в воздух. Были сказаны слова и про Исабель Сендаль; прежде ее так часто презирали и унижали, а теперь восхваляли за отвагу – она решила пересечь океан, единственная женщина в окружении полусотни мужчин. Под конец члены экспедиции, человек тридцать, по одному проходили перед коррехидором, который громко зачитывал их имена, и архиепископом, который окроплял их святой водой перед посадкой в шлюпку. Эта шлюпка должна была доставить участников на «Марию Питу». Всем аплодировали. Когда дети прошли, коррехидор провозгласил:
– Донья Исабель Сендаль.
Впервые в жизни ее назвали «донья», и Исабель просияла, ощущая в душе глубокую радость.
Но это продлилось недолго. Едва она поднялась на борт, ошеломленная шумом обезумевших от ветра снастей, цепей и канатов, как оказалась перед толпой матросов. Их лица, выдубленные солнцем и солью, выглядели не слишком дружелюбными.
– Да она только детей проводит и сразу сойдет на берег, – произнес один из них.
– Нет, я поеду с вами.
Для старых морских волков женщина на борту – дурная примета. Ее присутствие на корабле вызвало такое недовольство в команде, что капитан, баск по имени Педро дель Барко и Эспанья, фрегат-лейтенант[52], был вынужден вмешаться и пригрозить списанием на берег тем, кто еще до отплытия пытается затеять бунт.
– Эй, ты, к брашпилю, поднять якорь! Ты, живей, надо не упустить норд-ост и прилив! Отпустить брасы! Развернуть фок, бизань и грот! Не лениться!
Ему повиновались стиснув зубы. Педро дель Барко был моряком, заслужившим свой авторитет. Он также пытался спорить с Бальмисом по поводу женщины на борту и отговорить его, но потерпел неудачу. Хотя капитан олицетворял высшую власть на судне после Бога, Бальмис недаром прочитал его характеристику из Министерства военно-морского флота: «Поведение: очень хорошее; ум: достаточный; исполнительность: высокая; умение соблюдать субординацию: высокое; бескорыстие: высокое».
– Поднять фок! Выбрать шкоты!
Корвет встал на курс, паруса медленно наполнились ветром. «Мария Пита» дала крен, что вызвало переполох на палубе, где Исабель и дети смотрели, как люди машут платочками, а солнце всполохами отражается в стеклах особняков Ла-Коруньи. День стоял прекрасный, светлый и прохладный.
– Бенито, я хочу тебе кое-что сказать.
Мальчик подошел к матери.
– С этого мгновения ты не должен говорить, что твой отец оставил маму, ясно?
Ребенок кивнул.
– Кто бы тебя ни спрашивал, всегда говори, что я твоя приемная мать.
– П-п-приемная?
– Да, это значит, что я не выносила тебя в своем чреве, а усыновила после рождения.
Бенито был сбит с толку.
– И это п-п-равда?
– Конечно же, нет! Это наш с тобой секрет. Это для того, чтобы больше нам никогда не досаждали разговорами, что твой отец нас бросил.
– Значит, никогда больше не скажут, что ты… что ты… не…
– Да, больше никогда.
Мальчик пристально посмотрел на Исабель:
– Но ты же останешься моей мамой, правда?
Исабель расхохоталась. И в эту секунду она поняла, что сын произнес эту фразу целиком, не заикаясь. Она впервые слышала подобное. Бенито высвободился из материнских объятий и побежал прочь.
– Куда ты?
– Играть!
– Осторожно!
Когда корабль приближался к побережью Сады, капитан отдал приказ травить шкоты, заложить поворот и взять курс на восток. Плыть на корвете оказалось приятно. Вскоре они заметили на траверсе Башню Геркулеса. Непроизвольно Исабель поискала взглядом остов того выброшенного на сушу корабля, где она пережила самый волнующий миг жизни в объятиях будущего отца своего ребенка. Но море уже давно поглотило остатки этого судна. Исабель долго стояла, облокотившись на планширь, и смотрела, как перед ней в последний раз проплывают места ее детства.