Если не считать периодических стычек, детям ничего не оставалось, как только привыкнуть к плаванию на корабле. Их не пугал ни шторм, ни резкий крен, потому что они жили в постоянном возбуждении и страхе перед неведомым. Почтительная робость, которую дети испытывали перед капитаном, служила наилучшей гарантией хорошего поведения маленьких пассажиров. Все мечтали, чтобы властитель судна их заметил и полюбил. Они стояли в очередь, чтобы Педро дель Барко дал им посмотреть в бинокль: им нравилось следить за полетом буревестников – птиц с темным оперением, размером с большого скворца, которые бесстрашно выписывали пируэты, скользя над волнами. Немалое оживление вызвал случай, когда несколько летучих рыб приземлились на палубу. Для приютских воспитанников существование рыб с крыльями лежало в области сказок. Хотя первым желанием у них было скинуть непрошеных гостей в море, в конце концов они послушались стоящих рядом матросов и рыбаков из числа команды и оставили рыб в покое. Для сирот, никогда не покидавших приют, возможность увидеть акул, дельфинов, медуз или черепах, ловить тунца или дораду с лихвой окупала частые приступы головокружения и тошноты от непрерывной килевой или бортовой качки судна. Малышам особенно доставалось. У бедняжки Томаса Мелитона прививка вызвала бурную реакцию, с сильным жаром и ознобом. Его плач не давал никому спать; он рыдал так громко, что Исабель услышала, как вахтенный лоцман воззвал к небесам:
– Я никогда не думал, что корвет в открытом море может превратиться в плавучий приют!
Самой важной заботой врачей и фельдшеров было поддержание непрерывности вакцинной цепочки. Парусное судно на океанских просторах подстерегало такое количество опасностей, что никто не знал даже приблизительно дату прибытия в порт. Поэтому существовала опасность, что, если по какой-нибудь причине плавание затянется, экспедиция останется без вакцины из-за нехватки детей.
Сальвани, хотя это и не входило в его обязанности, чтобы убить время, вызвался дежурить, как и все остальные. Ему нравилось беседовать с Исабель: она была единственной женщиной на судне, примерно его ровесницей, и к тому же он восхищался ее преданностью делу. Помимо прочего, Сальвани таким способом доказывал свою состоятельность морякам, смотревшим на него с презрением. Исабель его всерьез заинтересовала – этакая смесь няньки, воспитательницы и медсестры, матери и генеральши; мягкая и вместе с тем строгая, окруженная тайной своей прошлой жизни. Он находил ее одновременно предсказуемой и способной поразить неожиданным заключением, как в тот раз, когда она высказалась о Бальмисе:
– Он любит человечество больше, чем людей… Но тс-с, никому об этом не говорите, – промолвила она, прикладывая палец к губам.
– Не беспокойтесь, не скажу, – ответил Сальвани, с трудом подавив желание расхохотаться.
Исабель заговорщически улыбнулась. Их объединяла общая неприязнь к начальнику, к его высокомерному обращению; он даже не старался скрыть, что люди для него – лишь средство достижения цели.
А вот Сальвани действительно всей душой желал всеобщего счастья. В отличие от Бальмиса он в высшей степени уважительно обращался с подчиненными. Он беспокоился за всех, разговаривал с моряками, спрашивал их о здоровье, играл с детьми и даже вызвался давать им уроки естественных наук по вечерам, чтобы помочь Исабель побороть рутину. Однажды, когда ребят напугал гром далекой тропической грозы, он рассказал им, что гром – это брань погибшего капитана, который сбился с курса, а скрип парусов и оснастки – это жалобы корабля на слишком тяжелый груз. С самого детства в нем проявлялась поэтическая жилка.
Сальвани и Бальмиса разделяли возраст и характер, но они в одинаковой степени испытывали безоглядную страсть к медицине. Оба происходили из семей хирургов, но у Сальвани ситуация представлялась более благоприятной: его отец продолжал семейную врачебную традицию, начатую еще его прадедом по отцовской линии, а мать тоже была дочерью доктора. Сальвани появился на свет в Барселоне, но рос в Сервере, куда его родители переехали, когда ему едва исполнилось три года. В восемнадцатом веке в этом городе располагался единственный во всем княжестве Каталония университет. Там он три года изучал грамматику, а затем еще три года поэзию. После этого Сальвани перебрался в Барселону, чтобы пройти курс философии в монастыре Святого Августина; с четырнадцати до двадцати лет он учился в Королевской Хирургической школе. В результате он сделался экспертом в расчленении трупов, дабы удовлетворить свой интерес к строению человеческого тела.