Лучо беззаботно болтал, всю дорогу до комнаты, потом панибратски обнял на прощание и ушел веселиться дальше. В полном смятении я осела на гладкий, горячий пол у шершавой, беленой стены и закрыла голову руками. Что происходит в этом доме? Что происходит со мной? Узнавать себя получалось с трудом. Больше шести месяцев я не приближалась к мужчинам на расстояние вытянутой руки, не испытывая при этом особенного дискомфорта. Мое тело спокойно переносило отсутствие секса, не обнаруживая значительного недовольства по этому поводу. Сегодня же, за один вечер, я умудрилась побывать в объятьях двоих, да ещё и братьев, каждый раз сгорая от желания и мечтая только о том, чтобы откровенные ласки не прекращались.
При воспоминаниях о произошедшем, тело сладко заныло, отзываясь короткими спазмами в низу живота. По вспухшим губам стекал трепетный жар при каждом новом выдохе. В надежде унять возбуждение, я положила ладонь на пол, между ног и сжала руку коленями, напрягая при этом бедра. Тихий, разочарованный стон сорвался с чувственных губ, довершая провалом попытку успокоиться.
«Ты факел, Паола. Чтобы он горел, его надо зажечь».
Похоже на Сардинии огня было слишком много. Но помимо зова тела, существовал ещё и разум, которым стоило воспользоваться, причем немедленно. Встряхнув головой, я вытеснила из сознания ощущения и эмоции, сосредоточившись на логическом анализе пережитого.
Анжело несомненно был рад меня встретить вновь и яростно ревновал к брату, даже не пытаясь скрывать своего недовольства. Вот только мотивы подобного поведения уловить удавалось лишь только отчасти. К тому же существовало еще одно огромное «но» – Джулия. Невесту Валлара демонстрировал прямо, охотно, открыто, как великое достижение. Это сводило с ума. Чего он тогда добивался от меня, если без памяти влюблен и собирался вскоре жениться?
С другой стороны – Валенсио, внимательный, горячий, нежный, а главное совершенно свободный. Но и в этой бочке меда присутствовала ложка дегтя. Средний брат без сомнения стремился позлить старшего. Возможно было ему известно о привязанностях Анжело чуть больше, чем мне. Тогда уж немного гротескное поведение сразу обретало смысл. Вот только в этом случае я опять переходила из раздела объекта желания, в плоскость инструмента для достижения каких-то собственных, непонятных пока мне целей.
Романтика улетучивалась из взволнованной груди, оседая горечью разочарования. Оставался ещё один выход: использовать их обоих в своих собственных интересах. В конце концов, постучись я сегодня в спальню любого из Валлара, ни один не оставил бы дверь запертой. Подобные размышления поднимали самооценку и вселяли в душу уверенность в собственной неотразимости, такую неожиданно приятную, волнующую.
Рассудив, что разбираться во взаимоотношениях братьев друг с другом, да и со мной тоже, стоит на трезвую, во всех смыслах голову, я отправилась в душ. Голова немного просветлела, возвращая в сознание долгожданное рассудительное равновесие. Дышать стало легче. Вечерняя жара, наконец, сменилась ночной прохладой, и с моря подул солоноватый ветерок. Переоделась в пижаму и, усевшись на пороге балкона, я уставилась восторженным взглядом в ночное небо, полное ярких, мерцающих звёзд, для которых любое наше переживание было короче мгновения вечности.
Черный купол внезапно расцвел ярко-алыми цветами, потом послышался гулкий залп и все повторилось. Внизу стихла музыка. Над садом разнеслись одобрительные возгласы и аплодисменты. А мне все представлялся мягкий, янтарный взор Анжело Валлара, неотрывно следящий за движением тени на перилах знакомого, маленького балкона.
Моё утро началось ближе к обеду. Потянувшись в мягкой, удобной постели, я открыла глаза и вздрогнула, обнаружив в широком, потертом кресле прямо напротив кровати, спокойного, ухмыляющегося Анжело.
– Доброе утро, малышка, – он с жадностью изучал каждую черту моего лица, каждый изгиб тела, ловил тихие вздохи, старался зацепить взгляд, и этого синьору Валлара было несомненно мало.
– Не помню, чтобы приглашала тебя посмотреть на мою постель.
Издевательская ухмылка тронула его губы, отзываясь почти болезненным трепетом в животе.
– Решил опередить Валенсио.
– Послушай, Анжело…
Я поднялась на локтях намереваясь пресечь непристойные шутки и пояснить свое вчерашнее поведение. Хотелось еще задать ряд вопросов самому хозяину дома, но синьор предупреждающе поднял ладонь, призывая к молчанию.
– Эта комната раньше принадлежала нашей матери. Детьми мы часто прибегали сюда по утрам, чтобы поцеловать ее, или за утешением после ночных кошмаров.
Суровое лицо немного просветлело, приобретая более мягкое выражение. Прозрачный блеск янтарных глаз наполнился тихим, меланхоличным удовольствием от приятных воспоминаний.
– После ее смерти отец мог часами сидеть здесь, наблюдая пустую кровать. Тогда я не понимал его.
– А сейчас?
