— Разве это плохо, когда люди стремятся к благополучию? — я уже едва сдерживался.
— Ха… — Иона-Джона внезапно расхохотался. — Нет, ты мне нравишься все больше и больше… Давай я расскажу тебе, что ждет тебя завтра. Я же все-таки вроде как пророк…
Но я снова остановил его:
— Мне бы найти время, чтобы обдумать уже пережитое.
— Не хочешь, значит?
— Не хочу. К чему мне знать свое будущее? Обижу еще, не дай бог, того, кто держит в руках ниточки моего настоящего…
Мои слова как будто сбросили его со скамейки. Он соскочил со своего насеста и с диким огнем в глазах пустился вокруг меня в пляс. Его ритмичные движения животом и головой напоминали ритуальный танец какого-нибудь африканского племени, но в то же время — еврейский портновский шер. Он то хлопал себя руками по оттопыренной заднице, то подпрыгивал, заложив большие пальцы под желтую жилетку.
Во рту у меня все пересохло. Приходилось высовывать язык и слизывать с губ теплые, солоновато-горькие капли пота. «Главное, сознание не потерять…»
— Ты такая же скотина, как и все они! — громко произнес он в такт своему странному танцу и наклонился к пластиковым мешкам.
Покопавшись рукой в одном из них, он извлек на поверхность большое красивое яблоко, несколько раз потер его о жилетку, а затем впился в сочную мякоть своими прекрасными жемчужно-белыми зубами. Я внезапно ощутил, что на моем пересохшем нёбе забили роднички.
— Видал? — он поднес к моим глазам надкушенный плод. — Я отхватил немного от Верхнего города… Ведь это же город Большого яблока… — и с хитрой усмешкой прибавил: — Вот ведь какая штука — кто-то яблоко ест, а кто-то лишь слюну глотает…
Он придвинулся настолько, что я мог пересчитать красные жилки на белках его выпученных глаз, и прошептал мне прямо в лицо:
— Вы думаете, что там, в Верхнем городе, у реки «Благополучие», вы утолите желания из ваших снов — чушь собачья! Вы только распаляете свои болезненные амбиции при помощи отравы, каждая новая порция которой должна быть больше предыдущей… Ты даже не можешь себе представить, дорогуша, что случится, когда река «Благополучие» иссякнет и превратится в узкую-преузкую речушку…
Я уткнулся взглядом в полные губы Ионы-Джоны, которые произносили заключительную часть этого монолога: «Однако знаешь ли ты, какова цена каждого глотка, сделанного из реки „Благополучие“?»
Но именно в то мгновение, когда Иона-Джона, пророк со станции «42-я улица», собирался открыть мне свою великую правду, из туннеля с безумным скрежетом и зловонными испарениями вырвался локомотив. Я успел заметить, что с полных губ, похожих на две сплющенные, перезрелые сливы, слетело одно-единственное слово, но какое — было уже не слышно…
В себя я пришел только в вагоне, где холодный кондиционированный воздух постепенно освежил мой затуманенный мозг. Отыскав свободное место, я уселся, по своему обыкновению вытащил из кармана газету и развернул ее на странице с кроссвордом. Вопрос под цифрой 1, относившийся к семи клеточкам по горизонтали, гласил: «Выпадение из памяти определенных событий, отсутствие воспоминаний о прошлом». Я несколько раз повторил этот вопрос и внезапно, словно нужное слово отделилось от ритмичного стука колес, ясно услышал подсказку чернокожего пророка: «Амнезия». В пустые клеточки кроссворда слово укладывалось точно…
Я отвел взгляд от газеты и уставился в темное и пустое окно вагона, несшегося под землей. Вначале там происходило какое-то кружение, как будто тень пыталась лечь на стекло с наружной стороны, но смывалась потоками воздуха. Мгновение — и к стеклу прилепилось светлое пятнышко, затем второе, третье… Мой усталый мозг ставил передо мной вопросы и почти одновременно искал на них ответы: что бы это значило? И почему именно сейчас? Да… Своего рода антитеза к «амнезии» — «память»… Звучит всегда с вызовом: вцепиться зубами, ногтями — и помнить!.. Вот уже смотрит он на меня сквозь только что вставленное оконное стекло… Он — Лейзер-стекольщик, кристально чистая душа, еще один из моих ламедвовников.
Впервые судьба свела меня с ним в нашей «Кешене-бод» — Карманной бане. И как раз в тот день, когда он — невысокий человечек с торчащим животом и такими заросшими плечами, словно на них набросили черный овчинный тулуп, — тихо вошел в баню и, маневрируя среди красных, распаренных тел, подрулил со своей шайкой к двум огромным чугунным кранам с деревянными ручками сверху: один, с гирляндами землисто-ржавой накипи, — для горячей воды, другой — для холодной. Светло-зеленый головной убор Лейзер все еще держал пониже живота, что местные остроумцы, разумеется, не могли обойти молчанием.
— Лейзер, — понеслись в его сторону грубые шуточки, — твоя зеленая шляпа очень идет твоему малышу!
— Лейзер, ты ее хоть на ночь-то снимаешь?
— А зачем? Его жена не будет знать, где малыша искать…
Хохот смешивался с ревом и плеском воды, звоном жестяных шаек, оживленным кряхтением, вздохами и стонами.
