Этого негра я видел на станции нью-йоркской подземки всякий раз, когда оказывался на ней, чтобы пересесть с одного поезда на другой, увозивший меня с Манхэттена и доставлявший в Бруклин, на Шипсхед-Бей. Он сидел на скамейке, поджав под себя ноги и уперев одну руку в бок, а вторую положив на деревянный поручень, напоминавший перила коротенького узкого мостика. Рядом с ним на земле валялись два больших пластиковых мешка — все его имущество. Ясно было, что негр этот — бомж, а скамейка посреди станции «42-я улица» — его единственное пристанище, место его постоянного пребывания. Об этом безмолвно свидетельствовал весь его облик: манера держаться, аристократическая прямая спина, голова, слегка наклоненная к плечу, и, главное, взгляд — казалось, что он смотрел и поверх всех голов, мелькавших в разнонаправленных людских потоках, и поверх крыш бесконечных поездов, что строго по расписанию с грохотом и лязгом врывались в освещенное пространство, скрипя колесами. Задержавшись на пару мгновений, из распахнувшихся дверей, как из клетки, выскакивали пассажиры, а встречная толпа сразу же забиралась внутрь.
Посреди каждодневной сутолоки, обособленный и отделенный от нее, бомж выглядел так, будто, выпав из человеческой массы, именуемой обычно красивым словом «общество», он не опустился столь низко (и в фигуральном, и в буквальном смысле), прямо под землю, а наоборот — поднялся надо всем и всеми в надземном мире и вознесся выше высочайших небоскребов, потому что в его взгляде читалась самая великая и самая простая мудрость, какую когда-либо рождали человеческий разум и человеческий опыт: всё суета сует — и он, чернокожий бродяга, эту мудрость, похоже, познал. Иногда я видел его играющим с самим собой в шахматы, иногда — дремлющим в своей обычной позе, напоминавшей статую сидящего Будды.
В считанные минуты, проводимые здесь в ожидании экспресса
Все эти растрепанные мысли о чернокожем бомже в одно мгновение разгонял локомотив, выскакивавший из своей холодной темной норы и врывавшийся в едва освещенный мир моего воображения. Уже в поезде разорванные клочки видений постепенно складывались в мозаичное полотно образов, и под стук колес я переносился в иную реальность.
Кто может объяснить, почему выплывают вдруг из моих жизненных далей те или иные события и образы, о которых до сего дня я не вспоминал ни разу — ни в будни, ни в праздники? Но вот ведь происходит именно так — как происходят порой в жизни самые невероятные события — и именно здесь, в нью-йоркской подземке, на пути из Манхэттена в Бруклин. Я мог бы, конечно, объяснить это с помощью одной из теорий доктора Фрейда — так уж нынче повелось: почти все, что находится на грани между явью и сном, все, что не сразу поддается пониманию, относят на счет отца психоанализа. Но бездомный негр, обитатель станции «42-я улица», объяснил это просто и понятно — на моем родном языке, на том языке, на котором говорят все мои герои: «Жара… Тут охренительная жара!.. От нее все охреневают…»
Да, лето, под землей жару можно прямо пальцами потрогать. Она проникает сквозь кожу и запекает все внутренности. Каждая станция превратилась в баню, а точнее говоря — в парилку. Экспресс
