Ты никогда не рассказывал мне о своем детстве. Пока я сам был ребенком, не просил тебя об этом, полагая, очевидно, что взрослые маленькими не бывают. А позже, когда я уже стал кое-что понимать, мне это почему-то в голову не пришло. Разве что однажды зимним вечером, когда, перебирая пачку фотографий, обнаруженных в нижнем ящике шкафа, я наткнулся на пожелтевшую и поврежденную местами карточку. Коротко стриженный круглоголовый мальчишка сидел за школьной тетрадью с перьевой ручкой в руке и, видимо, делал уроки. Не помню, ты тогда то ли не пришел еще с работы, то ли сидел в другой комнате. Мама рассказала мне, что на этой карточке тебе четырнадцать лет и сделана она незадолго до войны. Я узнал тогда, что ты очень рано лишился матери, умершей в голодные тридцатые годы, а твой отец, другой мой дед Аврум, сапожник, после ее смерти женился на бабушке Цирл. Больше мама и сама ничего толком не знала, она лишь прибавила, что там, «по ту сторону Днестра», где ты рос, «перебивались из кулька в рогожку». Под «той стороной» она, понятное дело, подразумевала «Советы», потому что и мама, и вся ее семья происходили с «этой стороны» — «из самой знати, из бессарабцев», как ты любил с усмешкой ее поддеть. Но и мама за словом в карман не лезла: «Конечно, куда мне до твоей родни, до голодранцев краснопузых». После подобного обмена колкостями мама обычно вспоминала историю о том, как Советы «освободили» ее местечко — и уже через неделю в магазинах ничего не осталось. «Они нас от всего освободили! Все, что только можно, вывезли в Россию!» То, с чем освобожденные бессарабцы познакомились в ту неделю, ты, папа, испытывал на себе с младенчества и до последнего вздоха…
По выходным я любил гулять с тобой и мамой. Ты держишь меня за руку с одной стороны, а мама — с другой. Мы идем в парк. Там бьет фонтан. Посредине, словно желая выпрыгнуть из пруда, стоит на хвосте огромная золотая рыба, а из ее рта вырываются серебряные нити воды. Где-то очень высоко они расщепляются и с шумом падают вниз. На окружающей фонтан толстой каменной стенке — в метр высотой — сидят с четырех сторон большие зеленые лягушки, и из их раскрытых широких глоток тоже брызжут серебристые струйки. Другие дети носятся по стенке, усаживаются верхом на лягушек и даже свешиваются с них, чтобы дотронутся до струек. Но ты, папа, никогда мне этого не разрешал: «Нельзя? Не дай бог, упадешь еще в воду!» И редко когда ты позволял мне съехать с деревянной горки. Помню, ты рассказал мне как-то, что в гладко выструганные, отполированные доски, по которым нужно было скользить, «плохие дети» втыкают иголки. Я так ясно это себе представил, что с тех пор потерял к горке всякий интерес. Ты постоянно трясся надо мной — «Нельзя!» — но, как назло, это лишь притягивало ко мне всяческие несчастья: то я свалюсь с соседского забора и сломаю руку, то во время игры мне заедут камнем по голове или выбьют передний зуб, то я уколю палец, то потеряю сознание в Карманной бане… К тому же на свете не существовало детской болезни, которая бы ко мне не прицепилась. О частых ангинах и постоянных простудах вообще лишний раз говорить не приходится…
Папа вышел из вагона, бросил взгляд в одну сторону, потом в другую, как будто ожидая кого-то. Привычно кашлянув (сколько помню, у него было такое нервное покашливание, позволявшее сразу узнать его, даже не видя), он присел на край соседней скамейки и повернул голову ко мне. Я затаил дыхание: «Неужели он и сейчас настолько погружен в себя, что не замечает меня?» Вот так же папа смотрел на нас в последний раз, когда мы с мамой забирали его домой из кишиневской больницы. А началось это месяцем ранее. Мама позвонила мне и со слезами в голосе сказала, что с папой что-то происходит: «Он путает слова, говорит невпопад — нужно что-то делать!» — и мама расплакалась…
Но было уже поздно. С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Впервые в жизни я наблюдал, как прямо на твоих глазах человек превращается в нечеловека. Я не хотел этому верить, ведь это был мой отец! Во время прогулки по больничному саду, когда мама держала его под руку с одной стороны, а я — с другой, папа цеплялся ногой за ногу и едва не падал. Я сорвался: «Зачем ты притворяешься?.. Что с тобой происходит?..» Папа поднял ко мне голову. На его измученном, усталом лице застыла пустая улыбка…
