Долгое время я не умел произносить название твоей работы, папа, такое это было длинное и нелепое слово, совсем не для еврейского ребенка — «Молдупрснабсбыт»! Но когда ты впервые взял меня с собой — показать, где работаешь, — я увидел, что огромным и непонятным там было не только название. Меня поразили гигантская конструкция — ничего громаднее я просто не мог себе представить — и тысячи предметов, расставленных на ее широких, вместительных полках — от пола и до самого потолка: всевозможные ящики и коробки, аппараты, детали машин, моторы, крепежные материалы, насосы и краны различного размера — вещи, без которых не может обойтись ни одно хозяйство. Грузовые машины въезжали туда через одни ворота порожними, а через другие — выезжали нагруженными доверху. Водители, экспедиторы, складские рабочие носились по территории пешком и на специальных автопогрузчиках: снимали с полки ту или иную вещь и перетаскивали ее в кузов грузовика. Незнакомые запахи и звуки, обрывки разговоров, выкрики, грубые слова смешивались в необыкновенное гудение, для меня совершенно чуждое и путающее. Но еще больше меня поразил и вызвал прилив гордости тот факт, что ни одна вещь на этом гигантском складе, ни один винтик не могли быть вывезены без твоего краткого благословения: «Добро!» Ты там верховодил, и все прибегали к тебе за подписью со своими бумажками: просили, благодарили, ругались, пугали… Я вдруг увидел в тебе настоящего командира, генерала, каким рисовал себе в детских фантазиях, и начал чуть-чуть осознавать, что бои бывают не только там, где стреляют и льется кровь. Бои — и даже жертвы — случаются и в каждодневной жизни, на обычной работе. Особенно остро я ощутил это, когда ты сам пал жертвой своей работы, жертвой того режима, при котором все мы тогда жили. Подобно Молоху, режим постоянно нуждался в свежих жертвах — чтобы держать граждан в страхе и покорности. Очередная кампания, как эпидемия распространявшаяся по стране и призванная оправдать чудовищные хозяйственные провалы, получила название «экономическая диверсия». Так, папа, в один далеко не прекрасный день ты стал именоваться «экономическим диверсантом».
В неполные одиннадцать лет на меня посыпались слова и понятия, не все из которых понимала даже мама. Спрашивать их значение в школе я не решался. Чувствовал: этого делать нельзя, это — позор! С другой стороны, сама жизнь у нас дома объясняла все без специального разжевывания: тяжелые вздохи, потухшие заплаканные глаза мамы и бабушки, сгорбленная спина деда, склонившегося над книгой, и его горький всхлип, прорывавшийся во время молитвы, так что бабушка уже не выдерживала: «Аврум, прекрати!» Даже моя двухлетняя сестренка, твоя любимица, внезапно ставшая сдержаннее, заглядывала всем нам в глаза с вопросом, который с каждым днем звучал все тише и тише: «Когда папа придет?» — как будто она начинала понимать, что эти простые слова причиняют всем боль. Эти и тысячи других открытий и переживаний, впитанных за долгие четыре года, многому меня научили и быстро заставили повзрослеть.
Мой словарный запас рос вместе с тоской по тебе, пополняясь новыми терминами: «следствие», «уголовный кодекс», «суд», «адвокат», «прокурор», «приговор», «исполнительный лист», «конфискация», «особо строгий режим», «исправительно-трудовая колония»… Даже понятные слова, известные мне с детства, после суда над тобой получили совсем иное значение: «письмо» — маленькая почтовая карточка, которую можно получить от тебя не чаще раза в месяц и с ограниченным числом слов. Может быть, я так полюбил твой бисерный почерк именно потому, что каждую карточку от тебя прочитывал не менее тридцати раз — каждый день в течение месяца, а потом приходила новая. Или слово «свидание» — встреча на 45 минут один раз в три месяца. Или «посылка» — фанерный ящик, который можно послать не чаще одного раза в полугодие: не более 20 пачек дешевых сигарет («Нистру»), не более 10 коробков спичек, не более полкило маргарина, не более трех банок дешевых рыбных консервов, не более килограмма топленого свиного жира, не более килограмма сахара — и все! Каждый раз, готовя тебе посылку, мама сходила с ума — не знала, что нужнее и сколько чего положить в маленький ящичек, который должен в конце концов весить не более трех килограммов, а если, не дай бог, окажется больше, посылка вернется назад…
Стеснялся ли я, что ты сидишь в тюрьме? Я не хвастался этим, папа. Но всегда чувствовал, что ты невиновен — мне приходилось слышать это от людей, знакомых и незнакомых. Они, как правило, произносили это тихо, но их беспомощно разведенные руки говорили гораздо больше: «Ничего не поделаешь!» — и вновь я начинал немного понимать, что в мире взрослых невысказанное часто оказывается важнее и правдивее того, что произносится вслух.
