А новые слова липли ко мне, как мухи к лампочке: «инстанция», «апелляция», «прошение»… На короткий срок они приносили в наш дом надежду — от одного «прошения» до другого «прошения», от одной «инстанции» до другой «инстанции», — пока сухое казенное слово «Отказать!» не обрезало, обрубало тонкую нить ожидания справедливости и не приносило обиду и опустошение… Обо всем этом ты, конечно, знал. Более того, между строк твоих почтовых карточек с ограниченным числом слов мама находила намеки, скрытые фразы, часто на идише, но русскими буквами, — лишь вам двоим был понятен их подлинный смысл. В отличие от тебя мама всегда любила развлечения — ходить в кино, петь, вышивать целые картины, принимать гостей, обшивать саму себя и красиво одеваться. Но уже на следующий день после твоего ареста «наша мамка», как ты называл ее, стерла с себя всю свою женственную прелесть, скрыла ее за скромным платьем и темными чулками, ее живость и обаяние растворились в опущенных уголках рта, во внезапно появившихся морщинах у глаз. Живость и обаяние она загнала вглубь себя, туда, где уже начала распрямляться пружина стальных нервов и железной воли, пружина противостояния государственному Молоху, грозящему раздавить ее семью. Надежда и вера, бившиеся в ее сердце, отзывались в каждом из нас. Любовь и преданность так плотно наполняли ее кровь, что насос, разгонявший кровь по телу, одновременно насыщал ими и наши органы. И в конце концов она, мама, твоя «душенька» и «мамка», принесла к нам в дом то выстраданное слово, которым ты заканчивал каждое свое письмо: «Свободен!»
Но сейчас, папа, когда мы сидим лицом к лицу на дальней станции наших с тобой скитаний — я по одну сторону жизни, ты по другую, так что лишь стеклянная стена вечности разделяет нас, — я должен описать тебе один эпизод, который таил все эти годы в самых дальних уголках души.
Тебя насильно вырвали из нашего дома, и в то же мгновение это отозвалось во мне безмолвной присягой, которая, вероятно, закодирована в каждом поколении — как нравственный союз между сыном и отцом. Я стал еще больше тянуться к маме, с ребячьей ревностью отслеживая каждый ее шаг. Мне откровенно понравилось, что мама перестала «наряжаться-малеваться», что она оделась в платье постоянной озабоченности и готовности отправиться пешком на край света, если там можно добиться хоть малейшего облегчения для ее Саши. В редкие минуты наших прогулок (бабушка, бывало, прикрикивала на нее: «Возьми детей и выйди с ними в парк!») я сам себе завидовал: мама держала за руку мою маленькую сестренку с одной стороны, а меня — с другой. Какой гордостью наполнялось мое сердце, когда мама внезапно обнимала меня и, потершись своей бархатной щекой о мою щеку, с улыбкой приговаривала: «Бог даст, будет у тебя такая же терка, как у твоего папы!» И вот в один воскресный день я слышу, как мама рассказывает бабушке: ее начальник по работе устраивает сегодня у себя дома праздник для сотрудников — она тоже приглашена. «Пойти?» — «А почему нет?» — ответила бабушка. Меня как будто что-то кольнуло, особенно когда я увидел, как мама достает из шкафа свое красное крепдешиновое платье с короткими рукавами и примеряет его, поворачивается туда-сюда против зеркала — и вешает обратно. Достает другое платье, с длинными рукавами, темно-синее в мелкий желтый цветочек. Затем роется в черной лакированной сумочке, которую ты когда-то подарил ей на день рождения и которая все это время покоилась в дальнем ящике буфета, и, вытащив оттуда что-то, подносит ко рту. Я стоял позади нее и следил за каждым ее движением. Ощутив мой пристальный взгляд, мама на секунду обернулась и быстро убрала помаду обратно в сумочку. «Что ты тут крутишься?! — спросила она сердито. — Уже приготовил все уроки на завтра?»
Я шел за ней всю дорогу, прячась, чтобы она ни в коем случае меня не заметила. Чувствовал, что это мерзко, что я не должен этого делать, но какая-то упрямая сила толкала меня за ней. Какая? Конечно, досада: «Как она может идти на праздник, когда папа в тюрьме?» Про себя я решил, что дождусь ее и уже потом, после всего, выскажу ей это. Дом, где жил начальник, был огорожен высоким забором, и, когда мама закрыла за собой калитку, что-то во мне оборвалось: всё… Она выйдет оттуда уже другой… Предательница… Я стоял напротив дома, выглядывая из-за дерева, потерянный, переполненный по отношению к самому себе жалостью и злостью. С этого места мне было уже не сдвинуться, я уселся на землю, привалился плечом к широкому стволу и принялся придумывать для себя всяческие несчастья: опасная болезнь с высокой температурой, или на меня наехал автомобиль, или бандит пырнул меня ножом, или собака меня искусала… И все это, чтобы мама тоже почувствовала, как плохо мне сейчас… А может… Может, вернуться домой?
