Быстро стемнело, как всегда бывает в наших краях ранней осенью. Сырой, прохладный ветерок потянул с полей. Старый клен, под которым я сидел, уронил на меня несколько резных листочков. Под ложечкой заныло от голода… И снова меня охватило чувство несправедливости: конечно, я тут сижу один-одинешенек, дрожу от холода и голода, а она там… И в эту минуту я услышал, как скрипнула калитка напротив. У меня ёкнуло сердце. Я высунулся из-за дерева и увидел маму, стоявшую рядом с каким-то человеком. Я также услышал, как он благодарит ее за визит и прибавляет: «Вот увидите, скоро и на вашу улицу придет праздник». Он предложил проводить ее до нашего дома, но мама отказалась: «Не беспокойтесь, Павел Егорович, возвращайтесь к гостям». Павел Егорович исчез за высоким забором, а я вышел из своего укрытия. Мама была уже за углом, когда я догнал ее. «Ты?.. Что ты здесь делаешь?.. Дома что-то случилось?» — ее голос слегка дрожал. Она остановилась. «Скажи, как ты сюда попал?» Несколько мгновений я молчал, а потом выпалил: «Ты здесь… У твоего начальника, а папа там…» Я осекся. Слова, которые я готовился сказать ей, застряли в горле… Что-то словно обожгло мне левую щеку. Я даже не сразу понял, что это пощечина — потому что никогда раньше такого не испытывал…
Папа поднялся, как бы давая понять, что ему пора ехать дальше. Он в последний раз обвел глазами платформу и шагнул в вагон. Поезд дернулся и тронулся с места. Сколько времени продолжалось наше свидание — мгновение, всю жизнь? А кто сказал, что оно вообще когда-нибудь прерывалось? Мы оба в дороге, оба в пути, и где-нибудь на другой станции обязательно снова встретимся. Ведь нам, папа, так много всего нужно рассказать друг другу…
Человек редких организаторских способностей и бурного общественного темперамента, в газету он пришел после многолетней карьеры в нескольких левых американских еврейских организациях, где занимал важные должности. Его знали, без преувеличения, все на свете, кто хоть в малейшей степени был связан с еврейским образованием вообще и с идишем в частности. Его талант устанавливать и поддерживать отношения с людьми и учреждениями ковался еще в кузницах молодежных бундовских ячеек довоенной Варшавы. Закваска того времени — времени энтузиазма и расцвета — бродила в нем всю жизнь, придавая энергии карабкаться вверх по карьерной лестнице.
Имя Мотла Зингмана, произносимое с одобрительными интонациями, можно было услышать даже в стенах московского еврейского журнала «Советиш геймланд», где уж если и поминали кого-нибудь с «Запада», так непременно с негативным оттенком.
Между тем в конце 1980-х в Нью-Йорке возникло новое формирование с длинным и звучным названием — Комитет за возрождение идиша и еврейской культуры в Советском Союзе. В его состав вошли весьма уважаемые еврейские организации: «Арбетер-Ринг», Конгресс еврейской культуры, Еврейский рабочий комитет, Бунд, Еврейский научный институт ИВО, Национальный центр еврейской книги в Амхерсте, ассоциация «Форвертс», Объединенные еврейские профсоюзы. Во главе комитета стояли две известные персоны — Теодор Бикель и Эли Визель.
Похоже, и в данном случае проявилась старая традиция американских евреев — основывать различные комитеты для помощи братьям и сестрам за пределами Соединенных Штатов. Трудно, однако, сказать, насколько широко новорожденный комитет развернул свою деятельность и сколь значительной оказалась его реальная помощь евреям Советского Союза в деле возрождения их языка и культуры. В действительности происходило вот что: целину еврейских мозгов, изголодавшихся по чему-нибудь еврейскому, вспахивали на просторах бывшего СССР полчища посланцев Хабада, Агудат Исраэль, других религиозных и светских организаций из Америки и Израиля, включая, разумеется, Еврейское агентство (известное также как «Сохнут») и «Джойнт». Да и кто только в этом не участвовал… Не участвовал только Комитет за возрождение идиша и еврейской культуры в Советском Союзе. Более того, вследствие всей этой интервенции слабые побеги идиша и еврейской культуры на постсоветском пространстве оказались безжалостно затоптаны. Неуправляемая стихия массовой эмиграции 1990-х смыла их окончательно. Последние угольки творческой деятельности на идише едва тлели под вывеской нового еврейского журнала «Ди идише гас» — тщедушного наследника «Советиш геймланд».
Сигнал бедствия, исходивший из московского еврейского журнала, донесся до Мотла Зингмана, занимавшего, среди прочих общественных должностей, и пост секретаря вышеупомянутого комитета. Разумеется, к тому времени от этой организации осталось лишь длинное название, которое значилось на тысячах бланков, специально отпечатанных, чтобы поведать миру о ее существовании. Отодвинув в сторону все идеологические разногласия и конфликты, отгораживавшие советских еврейских писателей от западных коллег, Мотл собрал определенную сумму денег и переслал в Москву, в редакцию журнала.
