Он произнес это с легким упреком, намекая на «Трактаты», которые я несколько раз получал от него — сначала по почте, затем по факсу, а теперь вот и из его собственных рук. Однако в свет они до сих пор не выходили (исключительно в силу их тошнотворной бесцветности). И тут я допустил стратегическую ошибку: сказал ему, что лично меня нисколько не беспокоит, где автор печатается, — да на здоровье, лишь бы тексты были по делу.
— Этой ночью написано… — он кивнул своей большой головой на несколько листков бумаги, которые достал из портфеля. — Брызжет новизной и клокочет мыслью…
Набрякшие мешки под его глазами свидетельствовали о бессонной ночи, возможно даже не одной. Что касается статьи, брызжущей новизной, то я попросил мистера Брауна оставить ее, чтобы ознакомиться с ней позже.
— Ничего… — ответил он, не меняя интонации. — Читайте мой трактат прямо сейчас, я подожду.
Я понял, что в душе его горит огонь: статья должна быть напечатана немедленно.
— Нет, в этот номер ваша статья, скорее всего, не попадет. Слишком поздно… К тому же редактора уже нет, а я такие вопросы не решаю…
Две тонкие раздраженные жилки задрожали в уголках его красноватых глаз, и я услышал:
— Так зачем же вас сюда притащили?!..
Сочинители-зануды обладают, однако, одним существенным достоинством — железным терпением, чтобы ждать: не в этом номере, так в следующем, или еще через номер… Своего они добьются.
Впоследствии мы с мистером Брауном пришли к компромиссу: «светскую точку зрения» он продолжит освещать в любавичском «журнале», а в «Форойс» будет печатать только заметки под рубрикой «Памяти ушедших». Он сам это и предложил. «Вы знаете, — объяснял он, — биологический процесс прямо на глазах пожирает старые кадры — бывших активистов еврейских профсоюзов, социалистического движения, других прогрессивных еврейских организаций… Я всех их хорошо знал, а теперь некому о них даже вспомнить… Так, может, мне имеет смысл делать это?..» К сожалению, ни одной его заметки в «Форойс» так и не вышло. Биологический процесс не пощадил и мистера Брауна…
В тот день с неба лило как из ведра. Чтобы хоть часть дороги не идти под дождем, я перебежал улицу и спустился в ближайшую станцию подземки, а оттуда на поезде номер 6 добрался до станции «42-я улица и Гранд централ», где договорился встретиться со знакомым. При этом решил, что лучше сесть не в первый вагон, как обычно, а в последний — тогда удастся избежать встречи с местным пророком, Ионой-Джоной. Оказавшись на станции, я зашагал вниз по ступенькам, ведущим на нужную платформу, и тут в глаза мне бросилась картина, буквально иллюстрирующая старый анекдот. Чернокожий бомж сидел на скамейке, по своему обыкновению поджав под себя ноги, и читал свежий номер «Форойс». «Мало того что негр, так еще и газету на идише читает», — слова из анекдота едва не слетели с моих губ. Делать вид, что не замечаю его, в подобной ситуации было просто глупо, тем более приехав на пятнадцать минут раньше назначенной встречи. Сойдя с последней ступеньки, я направился прямо к Ионе-Джоне.
— Хай, мужик! — приветствовал я его в усвоенном от него же стиле.
Иона-Джона опустил развернутую газету и, выглядывая из-за нее, как из-за ширмы, ответил: «Шолом-алейхем, пан редактор отдела культуры». Если бы мои глаза были закрыты, передо мной сразу возникло бы сморщенное лицо Йосла-шамеса. Тот же тонкий голосок с чудесными переливами состарившегося синагогального певчего. А возле него — всегда озабоченное лицо Илии-пророка… На душе у меня сразу потеплело.
— Ты, Иона-Джона, обладаешь особым талантом притягивать людей, — сказал я ему. — Я вот хотел…
Он перебил меня:
— Знаю, ты хотел избежать встречи со мной… Ты такой не один. А знаешь, почему? Потому что все предпочитают ложных пророков, которые говорят только то, что хотят от них слышать…
Он аккуратно сложил газету и сунул ее в один из двух больших черных пластиковых мешков, стоявших возле скамейки. Обычно в такие мешки собирают мусор уборщики на станциях.
— В них у меня ничего не пропадает, — сказал он удовлетворенно. — Ты бы знал, какие сокровища там хранятся.
— Не иначе, прекрасные сны для людей, страдающих бессонницей? — сказал я просто так и сразу устыдился своей неуклюжей шутки.
Иона-Джона, напротив, обрадовался моим словам.
— Ты почти угадал, пан редактор отдела культуры. Там хранятся у меня вещи, которые помогают людям вспомнить их позабытое прошлое. Я бы даже сказал, лекарства от амнезии…
— И моя газета, которую ты только что засунул в мешок, лекарство от амнезии?
— Конечно! От коллективной амнезии…
Он хитро взглянул на меня, как бы говоря: скоро поймешь, что я имею под этим в виду, — и вдруг три раза хлопнул в ладоши.
