Экспресс-36 полностью

Трудно сказать, какая сторона одержала бы верх в развернувшейся полемике, потому что в этот момент два поезда, доставивших сюда делегатов съезда и все еще их ждавших, издали три коротких гудка. Как по команде, клезмеры сыграли «Прощальную» и вместе со всеми бросились в открытые двери вагонов. Через пару минут станция опустела, и только три-четыре ветерана, словно забытый кем-то багаж, все еще стояли под транспарантом «Никогда не говори: надежды нет!». Закрывшиеся было двери вагонов вновь распахнулись. Несколько парней выскочили из них, подхватили стариков под руки и втащили в последний вагон…

Опять мы сидели вдвоем на скамейке посреди станции «42-я улица и Гранд централ» — Иона-Джона и я. Усталый, как будто возвратившись после тяжелой поездки, я тихо спросил:

— Что это было?..

Чернокожий мистификатор недоуменно пожал плечами, что должно было означать: «Не понимаю, о чем ты говоришь». Он раскрыл один из своих черных пластиковых пакетов и, порывшись в нем, извлек наружу кулек.

— На, пан редактор отдела культуры. Попробуй конфетку. Монпансье. Подсласти себе душу…

И снова, уже во второй раз за сегодняшний день, перед моими глазами возникло лицо Йосла-шамеса. Меня слепили стеклышки его очков — две еврейские буквы самех, в которых играли солнечные лучики. А сам он сидел на лавочке в синагогальном дворе, под развесистой акацией. Его нос был усыпан черными пятнышками, въевшимися в кожу и напоминавшими мак на бублике. Сгорбленный, как длинная буква ламед — с худым горлом и маленькой, высушенной головкой, прицепленной сверху, Йосл-шамес сейчас отдыхал, потому что все утро он носился по городу со своей палочкой в руке и стучал ею то в одну дверь, то в другую: «Вы не забыли? Завтра йорцайт вашего папы, мир праху его… Чудесный был человек…»; или: «Не забудьте, субботние свечи зажигаем в семь пятнадцать…»; или: «Ханука выпадает на следующую среду…»

Никто не знал, сколько старому шамесу лет, да и он сам уже, кажется, потерял счет своим годам.

— Могу вам только сказать, — посмеивался он обычно, — что родился я на третий день месяца шват, но вот в каком году?..

Мальчишки всегда бегали за ним и выкрикивали, перебивая один другого: «Йосл, а сегодня пойдем Кришме читать?» Шамес ненадолго останавливался, щипал реденькую белую бородку и, указывая пальцем на небо, пропевал своим тонким, бабьим голоском: «Всевышний, конечно, сказал: „Плодитесь и размножайтесь“, но не как кролики!» Мы окружали его и ждали, пока он не вытащит из кармана кулек и не даст каждому по конфетке. Конфетки свои шамес называл «монпансье». Сам он «монпансье» не ел, не любил, наверное, — держал их только для ребятни.

Сладкие Йословы «монпансье», облепленные кусочками бумаги от кулька, имели особый вкус. Ими можно было наслаждаться часами: держать под языком, перекатывать во рту — только бы растянуть удовольствие. Выскользнувшую на ладонь и с каждым разом становящуюся все меньше конфетку можно было рассматривать на солнце, а потом снова отправлять в рот.

Но величайшая радость наступала тогда, когда мы слышали от шамеса счастливую весть: «Пошли, ребятки, читать Кришме!» В детской фантазии странное слово «Кришме» рисовалось как мешочек со всяческими лакомствами: хрустящими тортиками, пряниками, орехами, конфетами, печеньем, а звучало это волшебное слово голоском того новорожденного еврейского малютки, на чтение молитвы «Кришме» к которому собирали целую ватагу детворы.

Старый шамес вышагивал впереди со своей палочкой, а за ним, именно как кролики, вприпрыжку неслись мальчишки: один в кепочке, другой в тюбетейке, третий в панамке, и по всей улице разносилась веселая песенка, которой научил нас Йосл:

Иона-Джона все еще протягивал мне руку с кульком конфеток «монпансье».

— Бери, пан редактор отдела культуры, попробуй. Это того же сорта, что были у твоего Йосла-шамеса.

Я потянулся к кульку рукой, но сразу отдернул ее:

— Спасибо… В другой раз…

— Почему?

— Тогда, сорок с лишним лет назад, у них был совсем другой вкус…

Я взглянул на часы: мистерия под названием «Радость идиша» продолжалась ни много ни мало целых пятнадцать минут. Знакомый, вероятно, уже ждет меня… Я тяжело поднялся по ступенькам, затылком ощущай пристальный взгляд чернокожего пророка, смотревшего мне вслед сквозь очки старого Йосла — две буквы самех… А может быть, это был Илия пророк, нищий из Бельц, — все они слились сейчас в единый образ и прокатились перед моими глазами, словно огненное колесо повозки, запряженной пламенными лошадьми. Повозки, которая рвалась вверх, чтобы, пробив потолок подземки, вознестись в серое небо Верхнего города.