— Из ваших уст да Богу в уши, реб Илия-пророк… Только немного тише, — шамес просто вцепился ему в руку. — Вы же знаете, у нас нельзя говорить громко… Не только стены, но… и дерево тут имеет уши…
И надо же было такому случиться, чтобы именно в этот момент, когда я сидел высоко над ними на толстой ветке и болтал ногами, у меня слетела одна сандалия и попала нищему прямо в голову.
— Ой, Господи! — вскрикнул тот. — Ты уже посылаешь мне знак…
Он вскочил с лавочки, схватил мою сандалию и вместе с ней убежал…
Йосл-шамес запрокинул голову. Стеклышки его очков сверкали на солнце, словно фонарики. Он приставил ладонь козырьком ко лбу и мгновение спустя, поймав меня в сеть своего взгляда, позвал:
— Слезай уже оттуда, босяк эдакий!..
Только этого мне не хватало, подумал я. Наверняка он обо всем донесет деду. А кто виноват — мама. Потому что это она купила мне сандалии на размер больше — «с запасом»! Стащив с ноги оставшуюся сандалию, я медленно и неохотно слез с дерева.
— Как вам нравится эта птичка! — шамес указал на меня пальцем, глядя при этом в сторону, как будто он обращался к десятку евреев, собравшихся на молитву. Разумеется, он меня узнал и тут же не преминул поддеть мою родословную:
— Что внук шойхета лазает по деревьям, как деревенский пацаненок, — это еще куда ни шло… Но иметь такую наглость, чтобы запустить ботинком в голову — и кому…
Тут он неожиданно осекся и уже другим тоном — мягче и душевнее — закончил: «Не годится, чтобы еврейский мальчик так себя вел».
Я уже надул губы, готовый заплакать, но почувствовав внезапное изменение в голосе Йосла, заныл, все еще уставившись в землю под своими босыми ногами: «Я не хотел… Она сама с ноги свалилась…»
— Ну, хорошо, хорошо… Уже вижу, что ты не злодей… Ни за что ни про что перепугал праведника…
— Только зачем он с моей сандалией убежал?.. Как я теперь домой пойду?..
Я снова начал хлюпать носом, но шамес уже запустил руку в карман, достал оттуда бумажный кулек и насыпал мне в ладони сладких конфеток с повидлом внутри.
— Не реви… И не говори глупостей.
Он уселся тощим задом на лавку и пальцем указал мне на место возле себя. Я тоже присел. Как и только что при разговоре с нищим, шамес настороженно огляделся, а затем приблизил свои губы к моему уху. Вот тогда-то он и раскрыл мне великую тайну: кто на самом деле этот нищий и кто — его спутница.
Закончив шамкать мне в ухо, старый Йосл вытащил из кармана своего измятого пиджака еще более измятый носовой платок и со свистом высморкался.
Между тем я переваривал только что услышанное и представлял себе, как нищий, то есть Илия-пророк, бежит сейчас, вероятно, к своей спутнице, то есть ослику, и запихивает в ее лакированную сумочку мою сандалию. Когда я сказал об этом шамесу, он ухмыльнулся: «Так ты большой умник, я погляжу…» — и солнечные лучики снова заплясали в его очках.
— Но ничего, — добавил он. — Человек учится уму-разуму семьдесят лет, а мудрость прячется где-то в уголке, поглядывает на него и посмеивается. Не беспокойся, у Илии-пророка ничего не пропадает. Заберу я у него твой башмак.
Я вздохнул с облегчением, и даже конфетки во рту показались слаще, чем обычно.
— Твой вздох напомнил мне историю про осла, которую вчера рассказал реб Илия-пророк.
Он засунул носовой платок обратно в карман и улыбнулся. Вкус истории уже явно щекотал кончик его языка.
— Ехал один еврей верхом на осле. Еврей толстый, тяжелый, а осел — маленький, худенький. «Ой, думает бедный осел, когда уже он с меня слезет?» И еврей тоже себе думает: «Господи, кончится уже когда-нибудь эта дорога? Я уже костей своих не чувствую из-за тряски». В конце концов приехали они с миром домой, и оба вздохнули с облегчением. И вот вопрос: кто из них больше радовался — осел или еврей? Что думаешь, умник-разумник?
И старик засмеялся, прикрывая беззубый рот рукой.
Так прошел мой первый урок в его «хедере» под развесистой акацией. Этот «хедер» я посещал целое лето. Почти каждое утро я забегал в синагогальный двор, где на лавочке, прислонившись плечом к толстому стволу дерева, сидел шамес — иногда уткнувшись в фолиант, который держал на коленях, иногда задремав после раннего обхода еврейских улочек. Сгорбившийся, уронивший голову на трость, зажатую между ног, он напоминал уже не стройную еврейскую букву
Завидев меня, Йосл оживлялся:
— Ну, ну, заходи, мальчик…
Он всегда называл меня «мальчиком», а не по имени — то ли не помнил его, то ли просто потому, что все мальчики носили у него одно и то же имя — «мальчик». Йосл пододвигал к себе фолиант, лежавший на скамейке, и кивком указывал мне на освободившееся место.
— У тебя хороший дед, — начинал он разговор, некоторое время разглядывал меня. — Ты немного похож на него. А что поделывает бабушка?
— Она печет книшес с тыквой…
— О, вкуснейшее блюдо… Давненько не пробовал… — старик проглатывал слюну. — При случае можешь принести мне несколько, — и тут же спрашивал: — На чем же мы остановились?
— На двух братьях, Каине и Авеле…
— Да, да… Поучительная история, но разве кто-нибудь хочет к ней прислушаться?
— Я хочу…
