Он выглядел по-особому, не так, как жившие по соседству с нами молдаване — уже почти горожане, рабочие и служащие. Те одевались в городских магазинах и коверкали русский язык, совсем как местечковые евреи, но с другим, собственным акцентом. Кирика же своего деревенского происхождения не стыдился: с ранней весны до поздней осени он носил на ногах остроносые «постолы», кожаные шнурки которых вились вокруг толстых шерстяных чулок — от лодыжек и до колен. Его льняные штаны, напоминавшие кальсоны, причем такого цвета, по которому трудно было понять — то ли они светлые изначально, то ли выгорели и выцвели от солнца и времени, опоясывал широкий ремень с двумя пряжками. Поверх темной рубахи без воротника Кирика надевал меховую безрукавку, застегнутую на три пуговицы, причем все три — разного размера, формы и цвета. С первыми утренними заморозками пастух менял свои «постолы» на кирзовые сапоги, а поверх безрукавки натягивал длинный тулуп до самой земли. Единственной деталью его облачения, которая не менялась в течение всего года, была черная каракулевая шапка. Она возвышалась над ним, слегка накренившись в сторону, как труба над деревенской хатой.
Да, еще одна деталь его одежды: к ремню крепилась длинная цепочка, другой конец которой скрывался в правом кармане штанов, где, как мне представлялось, должны были лежать часы. Именно эта блестящая цепочка придавала всему деревенскому облику Кирики особый шик — она, несомненно, шла ему, как козе, несомненно, идет ее колокольчик.
Спозаранку козы начинали высматривать своего пастуха, тряся бородками у плетней и оглашая воздух нетерпеливым блеянием. Хозяйки, чертыхаясь, распахивали для них ворота: «Ну, вали уже, глупая скотина!» — и козы, ощутив кончиками рогов вольный ветер улицы, бросались в сторону Кирики, испуская от радости целые гроздья помета.
Совсем не так выглядело их возвращение на ночь, после дня, проведенного на выгоне. Усталые и сытые, с опущенными бородками, несли они домой наполненные вымечки и все тем же нетерпеливым «ме-е-е» звали хозяек, которые ждали их у ворот с горшками в руках и откликались все теми же словами, что и утром, но по-другому, с душевной теплотой в голосе: «Ну, заваливай уже, глупая скотина…»
Стадо со своим пастухом привносило в городской пейзаж пасторальный мотив, но лишь ненадолго — пока пыль, поднявшаяся над брусчаткой, не скрывала последних коз.
У нас на дворе коза появилась благодаря мне, а точнее — благодаря моему упорству, потому что, когда дедушка принес беленькую козочку, чтобы зарезать ее к Пейсаху, я забился в истерике и не успокаивался до тех пор, пока бабушка не постановила: «Ладно! Хватит! Пусть остается!» — и козочка осталась! Но так уж у них, коз, заведено — все течет, все изменяется, и прелестная беленькая козочка превратилась в огромную козу, которая, как ей и положено, стала доиться, да к тому же — будто это не коза, а целая корова. И пришлось в результате выпивать по два стакана молока в день — после завтрака стакан и стакан перед сном. Такое вот наказание — и кому! Мне, спасшему ей жизнь…
Долгое время у нашей козы не было имени, как не было собственных имен ни у нашей собаки, ни у нашей кошки. Собаку звали «собака», кошку — «кошка». Так же обстояло дело и с козой: никому не приходило в голову, что козу нужно как-то называть — пока не понадобилось записать ее в стадо.
Бабушка ехидничала: «Аврум, ты должен ее отца разыскать, пусть его к Торе вызовут…» Шутила она так потому, что дедушка настаивал: у козы в еврейском доме должно быть еврейское имя. «Так назови ее Этл-Двойра!» — предлагала бабушка. «С чего это Этл-Двойра?» — удивлялся дедушка. «Этл-Двойрой зовут соседку из дома напротив, — отвечала бабушка, — и она не умнее нашей козы!» Несколько дней бабушка с дедушкой пререкались, пока дедушка не придумал: поскольку коза, а точнее, бывшая козочка куплена к Пейсаху, пусть зовется Хад-Гадья. «Очень красивое еврейское имя», — ликовал дедушка. Но бабушка его ликования не поддержала: «Так ведь пастух, бедненький, язык сломает! Пусть хоть будет просто Гадья. Все-таки почти по-человечески звучит». Так и порешили. В стадо наша коза пошла под почти человеческим еврейским именем Гадья.
Сказку «Хад Гадья» я знал с малых лет — бабушка не раз мне ее рассказывала, да к тому же еще и напевала. Делала она это обычно, когда укладывала меня спать. Целый день оба мы были очень заняты: я — своими играми, бабушка — по дому. Посередине рассказа она, как правило, начинала дремать, притулившись у края моей кроватки. При этом слова у нее путались, и сказка получалась какой-то перевернутой: кошка набрасывалась на собаку, собака разламывала палку, палка уничтожала огонь, огонь тушил воду, вода выпивала быка, бык резал резника, а резник убивал Ангела Смерти… Когда дело доходило до Ангела Смерти, бабушка, уставшая за день, уже спала как убитая.
