Праздничные демонстрации проходили на центральной площади, которая просторно раскинулась своей асфальтированной поверхностью между собором и Домом Советов. Вероятно, начальству не с руки было смотреть на толстые желтые соборные стены и слушать «отравленные звуки», каждое утро и каждый вечер разносившиеся по городу. Эти звуки морочили людям головы, пробуждали в них отсталые представления, сбивали советских граждан с правильного пути… Так, по крайней мере, полагали обитатели Дома Советов.
Для начала у колоколов срезали языки. Однако это показалось недостаточным, и в Доме Советов решили колокольню снести — чтобы и следа от нее не осталось. Но, пока готовились к сносу, пришел апрель, и город легко вздохнул после затянувшейся влажной зимы, зазеленел, зацвел. Деревья с выбеленными известью стволами, как невесты, стояли в городском парке, подставляя ветви для налетевшего воронья.
Особое оживление наблюдалось в еврейских домах — там мыли полы, белили стены изнутри и снаружи, двигали мебель, проветривали постельное белье, выбивали специальными хлопушками застоявшуюся пыль из ковров. Из шкафов и комодов в нос шибал нафталинный дух — снежно-белые кристаллы дробили и рассыпали среди зимней одежды или зашивали в марлевые мешочки и подцепляли к вешалкам. Нафталин будет там благоухать в течение лета, до первых холодов.
Подлинной причиной всей этой, как ее называли, «предмайской уборки» являлся на самом деле совсем не Первомай, а Пейсах, выпадавший, как правило, на апрель — за одну-две недели до государственного праздника пролетарской солидарности. Вслед за Пейсахом наступала вскоре и православная Пасха.
Именно в такие предпасхальные дни еврейские растеряхи переживали немало сладостных мгновений — не столько от самой уборки, сколько от того, что удавалось в ходе нее обнаружить. Например? Тут имеет смысл вспомнить историю, приключившуюся как-то с Брайной Худой. Про нее говорили: если в мире возьмутся истреблять всех хозяек, она, бедняжка, падет невинной жертвой.
Ее двенадцатилетняя дочка, убирая в доме и отодвинув от стены диван, чтобы подмести под ним (в последний раз это делалось ровно год назад), вдруг увидела в углу некий странный предмет: круглый, обросший желто-зеленым пухом, немного приплюснутый, размером с папину меховую шапку… Девочка перепугалась и с ревом выбежала на улицу. А мамы ее в это время дома не было — она ушла к двоюродной сестре, жившей неподалеку. Соседки, побросав все дела, сбежались посмотреть, что там у Брайны Худой стряслось. Они окружили неопознанный объект и не знали, как им поступить.
Одна сказала: «А может, вымести веником — да и все?»
Вторая засомневалась: «А вдруг это живая зверюга?»
Третья возразила: «Живая зверюга подавала бы признаки жизни!»
Но вторая ее оборвала: «Так может, уже сдохла…»
«Если б сдохла, воняла бы, — стояла на своем третья соседка, тут же выдвинувшая новую идею: — Нужно за участковым послать, пусть составит протокол!..»
И послали бы они за участковым милиционером, старшиной Ротару, если бы в этот момент не раздался писклявый голосок хозяйки:
— Господи, что опять случилось?!
Растолкав соседок, она пробилась к притаившейся в углу диковине. Несколько мгновений Брайна стояла, согнув свое длинное тощее тело едва ли не вдвое и вытянув шею как можно дальше, чтобы ее близорукие глаза смогли разглядеть находку.
Вокруг пушистого желто-зеленого предмета уже вилась огромная муха, и время от времени ее жужжание прерывало наступившую тишину.
Затем прозвучал хлопок — это всплеснула руками Брайна. Она распрямилась, и в доме стало заметно светлее. Ее лицо сияло и светилось, как у молодой матери, которая впервые кормит грудью ребенка.
— Нашлась… — раздалось из ее счастливых уст. — Нашлась!
— Кто? Ну кто? — соседки буквально сгорали от любопытства.
Но Брайна словно бредила:
— Она как в воду канула! Мне тогда показалось, что я совсем рехнулась: вот она была — и вот ее уж нету…
— Кто? Ну кто?..
— Мамалыга! — Брайна Худая ткнула указательным пальцем в угол. — Я ее из казанка на подоконник выложила, пока мой с работы не пришел… Является он, а мамалыга испарилась…
Соседки схватились за бока. Сама Брайна, для которой собственная «хозяйственность» тайну отнюдь не составляла, тоже покатилась со смеху. Только Песя-повариха стояла, спрятав руки под передником, как от сглаза. Ни одна складка вокруг ее тонких губ не дрогнула. Уставившись на Брайнино сокровище, она изрекла, по всей видимости, самой себе: «Не нравится мне что-то эта история…»
И тут, не дай бог кому-нибудь такое увидеть, мамалыга подпрыгнула, как будто подброшенная невидимой пружиной, и через открытую форточку вылетела на улицу.
Уже на следующий день в Бельцах можно было услышать, что американцы заслали в Советский Союз миллионы маленьких аппаратиков, которые позволяют отслеживать, что происходит в каждом советском доме и о чем в нем говорят. Многие наши соседи утверждали, что Брайнина «мамалыга» — именно из таких вот американских аппаратиков. А иначе как бы она в форточку-то вылетела?
«Тьфу, тьфу, тьфу… Нашим бы врагам такое!»
А город по-прежнему бурлил…
