Все стены, столбы, заборы, где находилось хоть немного свободного места, за одну ночь залепили плакатами, в которых коротко и ясно сообщалось: «Религия — яд для народа!» Поп, раввин и мулла, каждый в своем ритуальном облачении, смотрели с этих плакатов злыми вытаращенными глазищами, а вместо рук из их плеч, как из темных нор, выползали змеи с острыми ядовитыми жалами.
На фабриках и заводах, в учреждениях и школах, больницах и клубах — повсюду проводились собрания и митинги, на которых агитаторы-пропагандисты, штатные и добровольные, четко и внятно разъясняли, что сейчас именно религия представляет собой величайшую опасность для советских людей!
«Яд!.. Яд!..» — целыми днями звучало по радио. «Яд!.. Яд!..» — неслось с экранов в кинозалах. А в один прекрасный день в голубом весеннем небе появился маленький самолетик и высыпал на город тысячи листовок — голубых, розовых, желтых бумажек, которые тут же подхватил ветер и разбросал по всем улицам и переулкам. Эти бумажки падали на крыши, цеплялись за ветки деревьев, попадали в птичьи гнезда, валялись во дворах. На каждой из тысяч листовок можно было прочитать одну-единственную фразу: «Религия — яд для советского человека!»
Все вокруг только и шептались об опасном яде, разлитом по городу. Казалось, даже собаки уже тявкают: «Яд!.. Яд!..» Люди теряли аппетит, боялись притронуться к пище — может, и в самом деле отравлена?! Пили только кипяченую воду — все ж таки не так опасно! А в уборных длительное время использовали исключительно листовки, хотя у них имелся и свой недостаток — краска размазывалась…
Уже почти сто лет стояла эта колокольня с крестом на куполе гордо стояла и чистым серебряным звоном напоминала о себе горожанам и крестьянам из близлежащих деревень. И прежде чем к ней подступиться, требовалось разъяснить обывателям, насколько важно освободиться от этого религиозного символа, а уж затем, когда в народе сформируется определенное мнение, монолитное, как гранитный памятник Владимиру Ильичу Ленину, можно будет приступить к реализации принятого решения.
И такое мнение в течение недели сформировалось. Оно выплеснулось на центральную площадь — между собором и Домом Советов — песнями, танцами и веселыми попойками городской молодежи, собравшейся там, чтобы провести собственную «антипасху» назло отсталым личностям, которые пришли в церковь — приобщиться тела и крови Христовой.
Всю ночь город не спал. Обрывки звуков, доносившиеся из центра, сердили собак, отдавались дребезжанием оконных стекол и пробуждали у жителей, в особенности у евреев, мрачные раздумья: Пейсах справили — из Египта вышли, да тьма египетская не рассеялась.
Было это в субботу утром, за три дня до большого праздника — Первого мая. Возле памятника Ленину несколько работяг сколачивали трибуну для городских заправил. Вдруг с той стороны, где располагались армейские казармы, послышался какой-то шум. Через несколько минут к собору подъехали два тяжелых танка. С рокотом и лязгом они развернулись на месте, скребя металлическими гусеницами по брусчатке, и остановились, продолжая заполнять воздух клубами едкого дыма.
Издали завидев эти бурые клочковатые облака, нищие, сидевшие на белых мраморных ступенях у входа в собор, повскакивали со своих мест и бросились прочь с церковного двора.
В столь ранний час недостатка в зеваках, как это ни странно, не наблюдалось. Взглянуть на внезапно понаехавшие танки потянулись и стар и млад. По городу молниеносно пронесся слух: собор окружен целым полком солдат да парой десятков танков — чтобы арестовать попа с попадьей.
Акция по сносу колокольни продолжалась совсем недолго. Все было продумано и спланировано заранее, как заправская военная операция. Начали с креста. Ловкий парень, один из танкистов, взобрался наверх и обвязал крест стальным тросом. По его свисту — что означало: готово! — танк, к которому крепился другой конец троса, взревел, прокашлялся смолистым дымом и рванулся вперед…
Все глаза, способные видеть, были в тот момент прикованы к верхушке колокольни. Вероятно, впервые со дня торжественного водружения на этот купол крест зашатался, затем наклонился — так кланялись обычно перед ним — и больше уже не выпрямился. Казалось, крест не падает, а парит в воздухе, поддерживаемый взглядами людей, которые пришли проводить его в последний путь — с неба на землю.
В первом ряду толпы раздался истеричный женский крик: «Господи, помилуй!»
А в то же самое время, когда на центральной площади два неповоротливых танка разносили вдребезги соборную колокольню, на другом конце города собрались в синагоге евреи, чтобы прочитать псалмы по случаю субботы. Из пары десятков синагог, действовавших в городе до войны, теперь оставалась только эта — на Кишиневской улице. На праздники она бывала переполнена — во дворе яблоку негде упасть, но в будние дни, а в последнее время даже по субботам, там можно было встретить только стариков.
