Кто бы мог подумать — все эти диковинки из ящичка можно было поменять на простые тряпки, заношенное барахло! Нынче новый наряд поносят один сезон, и уже — «старая тряпка». Шма-Исруэл о таких «старых тряпках» и не мечтал. Полотенце, от которого одни дыры остались, — вот что называлось тряпкой! Подобие штанов, которыми, прежде чем отнести к старьевщику, пару лет полы мыли, — вот что называлось тряпкой! Остатки пиджака, без пуговиц и подкладки — те еще на что-то могли сгодиться, — вот что называлось тряпкой! И другие вещи того же сорта, валявшиеся где-нибудь в сарае или на чердаке, назывались тогда старыми тряпками.
Шма-Исруэл в старых тряпках, ничего не скажешь, толк знал. Любую принесенную охапку он для начала осматривал, держа на весу, приценивался к ней прищуренным глазом и только затем обследовал каждую тряпку в отдельности. А если, не дай бог, вздумалось кому-нибудь схитрить, запаковать вместе с тряпками еще и камень, для веса, разумеется, повторно такому хитровану у подводы старьевщика делать уже было нечего.
Именно прищуренный глаз взвешивал и примеривал, прикидывал и подсчитывал, оценивал и выносил приговор. От прищуренного глаза зависело — принести нам радость или огорчение. Скупость, а порой и капелька великодушия таились в зрачке этого прищуренного глаза.
Говорят, что скряга делает деньги из камня. Шма-Исруэл делал свою копейку из тряпок. И тут следует пересказать историю, которую поведал мне как-то в Иерусалиме мой земляк, племянник старьевщика Исруэла.
С улицы, через распахнутое окно, в дом прорвался гортанный выкрик арабского старьевщика, в котором с трудом узнавались еврейские слова: «Алте захен!» Возможно, именно этот выкрик пробудил в нас воспоминания о «Цыганской махале» и о самом Шма-Иеруэле…
Иеруэл возвратился из эвакуации сразу после освобождения города от румынских фашистов и вселился в полуподвал на Хотинской улице — вместе со страдавшей астмой женой и двумя дочерями.
Ленивым он совсем не был, хотя и выглядел вечно сонным. Устроился на работу в контору «Утильсырье», там и сам на ноги встал, и целую толпу гоев — начальников возле себя кормил. Но, несмотря на это, детям ничего лишнего не позволял. Два чувства засели в душе у этого человека: скупость и страх. Скупость питала страх, и страх рос как на дрожжах. Шма-Исруэл знал толк не только в старом барахле, но и во властях предержащих. Его прищуренный глаз всегда оставался начеку: поди знай, куда в этой стране ветер подует!
В 1961 году привалило всем большое счастье — денежная реформа. Тайные советские миллионеры в один день превратились в тайных советских банкротов. Такого удара Шма-Исруэл не выдержал. Его басовитое «Шма-а-тес…» перестало разноситься по улицам, а прищуренный глаз закрылся навсегда.
Но старьевщик Иеруэл не был бы Шма-Исруэлом, рассказывал мне его племянник, не будь он еще и большим знатоком по части камушков, тех отшлифованных блестящих камушков, в которых весь мир отражается к по которым весь мир с ума сходит, — бриллиантов.
Парочку таких вот камушков Иеруэл оставил своей больной вдове — одна она и знала, куда их ее покойный муж запрятал. Теперь смотрите, что получилось. Только дочери спросят, скорее глазами, чем губами: «Мама, где?..» — как у вдовы сразу приступ начинается, задыхается, бедняжка, так, словно проклятые эти камушки в горле у нее застряли. Бросили дочери об этом спрашивать. Забыли. Кончено дело!
Время шло. Дочери подросли, налились женским соком. Старшая выучилась на парикмахера, младшая техникум окончила, бухгалтером работает. Одним словом, стали постепенно из бедности выбиваться. И, что важно, без всякого отцовского наследства.
И надо же тут снова привалить такому счастью, что несчастьем обернулось. Хотинскую улицу начали застраивать новыми многоэтажными домами. Разумеется, пришел полуподвалу конец. Хорошо ведь? В один прекрасный день приходят дочери с ордером на новую квартиру в приличном районе. Услыхав счастливую новость, мама их сваливается с острейшим астматическим приступом. Забирают ее в больницу, и лишь недели две спустя она в себя приходит. Представьте себе, первыми ее словами было: «Это лежит в папином ящичке!»
В каком ящичке?! Зачем в ящичке?! За то время, что мама в больнице лежала, ни жива ни мертва, дочери заселились в новую квартиру — третий этаж, две комнаты, кухня, ванная, туалет и балкон. Между собой они решили — никакого барахла со старого места с собой не брать! Начинаем новую жизнь…
Узнав, что благословенный ящичек с подлинными сокровищами погребен под камнями и мусором в старом полуподвале, несчастная женщина свалилась с очередным приступом, которого сердце ее уже не выдержало.
А в начале семидесятых евреи потянулись в Израиль. Две сестры тоже решили: «Едем!» Может, там, думалось им, в далекой еврейской стране, найдем наконец свое счастье. Как говорится, перемена места — перемена счастья… Слышали они от кого-то, что в Государстве Израиль девицы нарасхват.
