За много лет до того, как эта невероятная история произошла, еще до того, как я на свет появился, Лейб — молодой тогда, симпатичный парень — наточил для Сорки кухонный нож, которым она потом шинковала капусту. Всю свою душу, исполненную любви к девушке, он в эту работу вложил. Сговорились уже хупу ставить. Но не зря ведь толкуют, что нельзя невесте до свадьбы ничего острого давать. Надо же было такому случиться, что вместе с капустой отшинковала себе Сорка кусок пальца. Кто же в том виноват? Жених! Любви — конец, свадьбе — конец! С той поры стал Лейб на всю дальнейшую Соркину жизнь козлом отпущения во всех ее неудачах, бедах и несчастьях. Даже то, что осталась она старой девой, относила Сорка на его, Лейба, счет — хотя он-то как раз и готов был ее взять, невзирая на крохотный дефект. Но девица вбила себе в голову: Лейб нарочно все подстроил, чтоб у нее увечье было, а у него — повод бросить ее сразу после свадьбы и сбежать в Америку вместе со всем приданым. Ничто не помогло. Сватовство развалилось, как переваренная мамалыга. Осталась Сорка со своей злобой, а Лейб назло ей сделался точильщиком. Так рассказывал Йосл-шамес нищему бродяге Илии-пророку, когда они, по обыкновению, сидели на лавочке под развесистой акацией, а я, укрывшись в ее листве, был тому разговору свидетелем…
Появление Лейба на нашей улице каждый раз давало Сорке возможность излить на него всю свою желчь. Заслышав ее проклятия, бедолага Лейб еще сильнее, еще усерднее тряс погремушкой, словно грохотом этим хотел отогнать злых духов, насылаемых на его голову. Позабыв о хромоте, он со всей своей амуницией опрометью несся к первой остановке — дому Кушнира. Там Лейб мог остановиться и перевести дух, там он находил для себя безопасное убежище. К легендарному кавалеристу даже Сорка уважение проявляла. А может, и побаивалась его.
Так это и тянулось из года в год. Разве что с перерывом на военное лихолетье, которое Сорка пережила в эвакуации, а Лейб — на фронте. Раненный в ногу, он после госпиталя возвратился домой и едва ли не в первый же день появился на нашей улице, еще лежавшей в руинах. Бывшая его невеста только того и ждала — встретила Лейба с таким «гостеприимством», на какое она одна и была способна.
В тот пасмурный весенний день, о котором идет речь, Сорка Вековуха тоже сопровождала Лейбово громыхание своими расчудесными проклятиями, стоя возле дома Матвея Исаковича Кушнира — на противоположной стороне улицы.
— Бандит! Изувер! — не уставала она ругаться, тыча укороченным наполовину пальцем в нахмуренное небо. — Как только земля такого носит, чтоб он провалился!
Тогда Матвей Исакович погрозил в ее сторону своей палкой и произнес с глубокой скорбью: «Эх, Лейб, Лейб, где моя шашка?» А Лейб, как всегда, ответил ему: «Точно, точно…» — и принялся за работу.
Железо гремело, лились потоки искр. Огненные речки затекали в рукава Лейба, как в водосточные трубы, и отражались в толстых стеклах его очков. «Точно, точно…» — бормотал он себе под нос и нажимал на педаль с каким-то особым упорством.
— Чтоб его земля поглотила! — надрывала горло Сорка Вековуха. — С руками, с ногами и со всей его машиной поганой в придачу!..
И тут внезапно сверкнула молния. Жуткий гром сотряс небо, пророкотал еще несколько раз и откатился на другой конец города.
— Точно! Точно!.. — уже зло, сквозь зубы процедил точильщик. Его нога упрямо жала на педаль, а тело все сильнее раскачивалось, словно в молитвенном экстазе. С чудовищной скоростью вращался металлический стержень, издавая дикий визжащий звук, от которого мороз пробегал по коже. Со всех точильных камней посыпались колючие искры…
Мы стояли зачарованные и завороженные, оглушенные и ослепленные. Изумление и восторг клокотали в нас, как и прежде, но на сей раз к ним примешивался ужас, усиливавшийся с каждой секундой. Я почувствовал, как, вероятно, может почувствовать только ребенок или зверек: что-то начинается — необыкновенное, фантастическое, чего я в своей жизни никогда не видел.
И тут Лейб-точильщик вместе с точильным станком, как единая конструкция, которую никакая сила не способна разъять, начал погружаться в грунт. А поскольку жал он на педаль все сильнее и сильнее, вся конструкция быстро скрылась под землей. При этом не переставало звучать его упрямое «точно-точно», но уже почти механически, как это случается в сломанных граммофонах. «Точно-точ…» — едва доносилось из-под земли. Последняя искорка вспыхнула и сразу погасла…
— Всё… Окончательный конец! — подвел итог Матвей Исакович. — Взаправду провалился…
И тут в напряженной тишине раздались рыдания Сорки Вековухи: как-же-я-теперь-без-него-жить-буду-у-у?
Больше Лейб-точильщик на нашей улице не появлялся. Не исключено, что он был последним точильщиком — если не на всем белом свете, то уж по крайней мере у нас в городе. «Напрасная жертва своего полезного ремесла и горькой злобы одной старой девы», — заключал обычно рассказ о нем Йосл-шамес.
